Побег из ада

      Они называли себя «Волками», эти ребята, родители которых давным-давно бросили всякие усилия образумить их, и теперь те были предоставлены сами себе, что предвещало беду неизбежную — ту самую, набирающую силу перед бурей и внезапно свалившуюся на жизни людей, как злой рок, лишая их надежд и всяких благ. Эта подростковая банда (казалось, безобидная) за два года только возросла и набрала сил, а позже начала терроризировать целый район; они занимались вещами ужасными и безнравственными, приводящими в ужас взрослых, да и всю округу в целом. Полиция пыталась поймать их (вещь сама собой разумеющаяся), но эти изворотливые щенки, эти бесчувственные дети ускользали каждый раз, наткнись на них, что раздражало и выводило закон, а вскоре заставило опустить руки. Короче говоря, чудовища остались безнаказанными, продолжая быть ночными страхами, продолжая быть угрозой для всего существующего.       Впрочем, они гордились собой, и страх казался им такой же нелепой вещью, как паспорт для собак, к примеру. Они были будто обозлены на весь мир, на его несправедливость по отношении к ним, на людей, воспитавших их, на то, что их судьбы были загублены и сломаны, вывернуты наизнанку; в конце концов на то, что их не любили, и они не знали ласки в детстве. Их сердца покрыл гранит, а поступки превратились в жгут, ударявший по всем, кто пытался поставить их на место и убить в них всю мстительность. Люди ненавидели, сострадали или попросту не обращали внимания на то зло, что они причиняли и причиняли нескончаемо.       Главным лидирующем звеном у них являлся огромный, высокий, с мощными руками и обезьяньей внешностью англичанин — Рональд Маккензи, чей угловатый ум не мог переварить информацию слишком сложную или слова, состоящие более, чем из трёх слогов — не то чтобы он был чрезвычайно глуп, но и знаниями, знаете ли, тоже блистал не особо, хотя читал много и бесполезно. Матери у него не было, а отец зарабатывал копейки, ремонтируя машины, хотя заслуживал гораздо большего и лучшего — профессор в области философии, а точнее метафизики, он потратил большую часть своей жизни на науку, но не был возблагодарён за свои заслуги, сделав своё существование мерзким и беспомощным, каждый день проклиная Бога за то, что он несправедлив, проводя свои дни в душном помещении, истекая потом. Сын часто помогал ему после школы, потому что им нужно было как-то выходить из этого положения, более чем гнетущего. Мистер Маккензи стал бы ещё несчастнее, узнав о том, что делает его сын, ведь Рон понимал это прекрасно, а отца любил и скрывал свою «полезную» деятельность от него — на это мозгов хватало.       Ещё одним амбициозным субъектом являлся некий Лондон — кучерявый, всегда смеющийся, как гиена, парень, с язвительным языком и глупыми глазами, блуждающими по чужим ртам и кошелькам. О нём нельзя поведать ничего удивительного или необычного, так как он говорил и делал то же, что и все, а, значит, ничем не отличался от своих собратьев. О нём стоило упомянуть хотя бы для того, чтобы оповестить, что он был.       Бедные дети! Они были во власти серого, всеми забытого грязного города, располагающегося на самой окраине штата О., который нависал над своими жителями, подобно злому року, давая всё же вздохнуть полной грудью, но чего стоил этот ядовитый вздох, отравленный парами и газами с заводов! Нередко здесь случались происшествия — серьёзные (кражи, изнасилования) и не очень (у мясника собака стаскивала товар).       В прошлом году нашли какого-то бездомного в канаве — он был ранен ножом в бок, от того и скончался. Некоторое время спустя, правда, убийцу нашли, но каждый, кто слышал об этом от соседа или в магазине лишь вскидывал брови и произносил что-то вроде «Гм!» или «Хм!», но чаще всего не издавал ни звука, потому как ничто уже не удивляло и удивить не могло.       В увядших парках даже в пик нельзя было встретить гуляющего, никто не выходил из дома, а во всей округе было тихо, и лишь изредка слышался лай собаки — той самой, которая воровала мясо.       Можно долго рассказывать ещё о жизни этих людей и всех её одинаково унылых сторон, но во всей этой истории есть персонаж интереснее и занимательнее, вокруг которого и закрутились все события, описанные здесь, и которым противостоять или помешать он либо не мог, либо не хотел, а чаще и то, и другое. Его звали Милден Гресли — правая рука Маккензи, чьё присутствие предвещало беду, а также неизбежность чего-то скользкого и тяжёлого. В его характере сочеталось множество противоречивых друг другу черт: смелость и язвительность, рассудительность и нервозность, находчивость и лицемерие, присущее ему с малых лет и так ему шедшее. В отличие от Рона, с которым они могли считаться братьями, ему мешала жить не бедность, а, наоборот, чрезмерная избалованность — ребёнком он был зажравшимся и эгоистичным, родителей терпеть не мог, потому что считал, что на него, несчастного, просто плюнули и совсем не ценят (а за что, собственно, это делать?) и не проявляют должного уважения к его пресытившейся персоне. Он был маленького роста, светловолосый, с глазами серыми и такими же пустыми, как он сам. Его лицо делалось некрасивым от всегдашней хмурости и искажения губ, гаркнув он на кого-нибудь, чьё присутствие его не удовлетворяло и чаще всего выводило из себя.       Родитель был у него всего один — его мать — стройная миссис Гресли, тридцати семи лет, работающая в офисе одной из успешных фирм этого небольшого города, уходящая рано и приходящая в середине ночи. И хотя Милдену было непонятно, чем занята его мать в этом офисе, что приходит так поздно, однажды подкараулив её, он вызнал о существовании некого мистера Хелли, подвозящего «красотку Долорес».       К слову, отношения между сыном и матерью были ужасные; под одной крышей пытались ужиться два эгоиста, не хотевшие уступать и прогинающие каждый свою линию, стараясь подавить восстания и власть другого. Миссис Гресли, как бы не было это безнравственно для матери, думать не могла о своём сыне из-за отвращения, которое он вызывал в её душе. Часто, когда ей звонили из школы и жаловались на Милдена, она морщилась каждый раз, слыша его имя.       Было двадцатое сентября, когда он, искренне негодуя и возмущаясь на весь мир, проснулся от собственного будильника, чья вибрация и пронзительный звон ударили в его голову, словно сирена. Он смахнул его рукой с тумбочки в надежде, что «дебильник» (а именно так он называл телефон), наконец заткнётся и даст ему поспать, а то и проспать. Уснуть он не смог и теперь валялся в кровати, пялясь на противоположную стену, которая выделялась цветастыми плакатами с изображениями рок-групп, дерзких фильмов и всяких знаменитостей, от которых тащились все подростки в его возрасте. К слову, смотрел он лишь на изображение Курта Кобейна с гитарой и сигаретой.       — Приветствую.       Он про себя отметил, что этот постер всегда наводил на него задумчивую грусть, вызванную тёмными тонами исполнения, и теперь парень так и лежал, размышляя про злосчастную судьбу этого парня. Звонил телефон. Он обнаружил, что ещё успеет ко второму уроку, а на дисплее светился входящий вызов и надпись с зелёной стрелкой: «Рон». Пришлось поднять трубку.       — Привет, Ден.       — И тебе.       Тем временем он заставил себя встать и вяло натягивал штаны.       — Меня не будет неделю-две, наверно, или что-то вроде того.       — В чём дело? Тебя засекли, когда ты надрачивал? — смешок. — Я ведь говорил тебе запирать двери.       На том конце послышался короткий смех, а затем ехидное «ублюдок». Дружба, которая длилась вот уже десять лет, проявлялась в подобной форме. Степень серьёзности ругательства напрямую зависела от братской любви, которую те испытывали друг к другу.       — Старик вчера упал на работе и сломал себе ногу. Выглядит хреново, и я должен остаться с ним.       — А!       — Ага.       — Все наши дела отменяются? — слово «дела» Милден выделил каким-то особым тоном, придавая ему загадочное значение.       — Нет. Пока меня не будет, заправляешь всем ты.       Пауза.       — Ты опять проспал?       — Когда я этого не делаю?       — Ну, хорошо.       Гресли хотел прощаться, но не смог и задумчиво замычал в трубку.       — Слушай.       На том конце хранили молчание.        — Ну, знаешь, если вам понадобятся деньги, то я могу…       — Прекращай.       — Я серьёзно, Рон!       — Я тоже. Ничего не нужно.       Быстро Милден спустился вниз, на первый этаж, где всё пустовало и было тихо. На холодильнике для него была прикреплена записка от матери, где почти каждое утро некрасивыми печатными буквами было выведено: «Я ушла. Придумай себе что-нибудь сам». И он с отвращением понимал, что если бы он не комкал и затем не выбрасывал этот лист в мусорное ведро, она бы даже не удосужилась снимать его оттуда. Каждый день он монотонно проделывал то, что делал уже тысячу раз: доставал хлеб, щедро мазал его джемом, усаживался на один из четырёх стульев посреди кухни и уплетал всё это дело вместе с колой. В общем, он был сам по себе, и никто ему был не нужен. В этот день он заметил на столе конверт и принялся разворачивать его, предварительно вытерев руки об обивку стула. Внутри был документ, адресованный его матери: Уважаемая миссис Гресли!       Я получила ваше письмо с просьбой о помощи и рада откликнуться, так как вижу, что вы действительно переживаете о своём сыне и его состоянии. Вы говорили, что он всегда раздражителен и слишком импульсивен, не слушает вас и ведёт не совсем так, как «нормальный ребёнок». Должна признать, это удивило меня, потому что вашему мальчику восемнадцать, а это значит, что так оно и должно быть — у него тот возраст, чтобы делать то, что нельзя.       Могу поспорить, вы чересчур строги в суждениях и просто не помните себя в его годы. Вы бьёте тревогу, но она не нужна! Почему бы вам не побеседовать с ним? Почему бы не спросить, что его тревожит?       Может быть, я просто не понимаю всей серьёзности ситуации, и вам она кажется куда более проблемной. В таком случае вы всегда можете позвонить и проконсультироваться со мной, записавшись на приём.

Желаю всего наилучшего! Ваша мисс Рю. (телефон, дата)

***

      Сидя в столовой и лениво мешая ложкой кофе с Хью — рыжим и смазливым, и Джерри — темнокожим и с низким голосом, а также девушкой Хью — привередливой и довольно вульгарной особой, ведущей себя уж очень откровенно и постоянно показывающей свой язык с пирсингом на все колкие замечания в качестве издёвки, он ждал Лондона в этой чудной компании, состоящей из куртизанки и двух наркоманов. Впрочем, Милден любил всех из их шайки и поэтому терпел все выходки, а в особенности то, что сейчас, пока Джерри зависает в мобильнике, а Хью присосался к шее Нэнси, она каблуком своей обуви пыталась достать до паха Милдена. Он еле сдерживался, чтобы не высказать ей то, что она ведёт себя как шлюха, но имел к этому терпение, потому как происходило сие деяние не первый раз. Она подмигнула ему, и он вздохнул.       — Ну что, куда мы пойдём сегодня? — раздался у него за спиной весёлый голос Лондона, который через секунду громко шлёпнулся рядом с ним на лавку, кинув рюкзак на стол. Он всегда улыбался, отчего выглядел ещё более нелепо, чем со своими косичками на голове. Почему он постоянно улыбался Милден знать не мог.       — Сегодня Рон позвонил и сказал мне, что его не будет неделю или больше. Он ухаживает за отцом.       — Что с ним?       — Сломал ногу.       И Лондон присвистнул, показывая то, что он никак этого не ожидал.       — Ничего не меняется. Сегодня нужно быть у здания суда после десяти.       Хью наконец отлип от Нэнси и кивнул на сумку:       — Ты взял с собой баллончики с краской?       — Конечно, малыш. Не бойся, в этот раз рисовать буду я. А то получится, как недавно — жирный дядька оставит на твоей смазливой мордашке огромный фингал, — с этими словами Лондон наклонился к нему, свернув губы трубочкой и мечтательно прикрыл глаза, издавая причмокивающие звуки. Хью замахнулся, но от него увернулись, и теперь Лондон смеялся, словно задыхающаяся гиена, странно дёргая левой ногой.       Вечером они сделали то, что хотели; их тридцать человек по всей округе, разбежавшихся в разные места и поджигающих бочки с мусором, а затем вырисовывающих на стенах короткое слово «Волки». Милден знал не всех «своих» поимённо — некоторых он не видел даже в лицо потому что их влияние, подобно мору, распространялось в другие районы, угнетая и терроризируя более мелкие шайки, вынуждая таких же озлобленных, как они, присоединиться к стае.       Нужно сказать, что подобных шаек в округе было более, чем достаточно и каждая звалась по-своему; здесь были и «Медведи», и «Львы», считавшиеся одними из наиболее массовых и сильных, и те, кто как змеи, вылезали из своих углов лишь во время ватаг. Банды эти отличались своей политикой или агрессивностью в сторону других; каждая имела свой цвет и имела право сохранять нейтралитет, если не хотела принимать участие в конфликте или не имела желания принимать одну из сторон. Все участники подобных содружеств носили в одежде цвет, указывающий на шайку, в которой они состояли, но стоит упомянуть, что иногда это приносило массу проблем; человека, прогуливающегося вечерком на улице, могли похитить и избить, завидя вражеский цвет, а позже всё это принимало довольно неожиданный поворот и выяснялось, что несчастный не имеет никакого отношения к этой иерархии и просто любит носить красные шарфы.       Как бы грустно это не звучало, но вещь, объединяющая всех этих ребят, заключалась в том что все они в разной степени были несчастны. Быть может, понимание этого смутно доносилось до них, когда они впускали в свой разум обиду и злобу на мир и людей, однако никто не знал хотя бы одного человека, который, войдя в банду, сделался счастливее или здоровее — кто-то спивался, приобретал зависимость и даже мог бесследно пропасть в этом рельефе, состоявшем из подворотен, заброшенных зданий и полуразрушенных домов, став тенью, которая иногда мерещилась приезжим между деревьев.       Сам город словно не давал этим шайкам исчезнуть, подбрасывая людям несчастья и вынуждая их присоединяться; у кого-то болели родители, и он был вынужден добывать деньги, как мог, обворовывая других; кому-то разбивали сердце, и он уходил в этот омут, становясь насильником, а кто-то, оказавшись в долгах, обращался к таким людям, выпрашивая деньги и обменивая их на своё участие.       Иногда люди заходили слишком далеко. Милден слышал, к примеру, что позавчера кто-то убил собаку и подбросил её на железнодорожные пути. Это попало в газеты, а позже он своими глазами увидел, что осталось от этой собаки, по которой ночью, по-видимому, проехал поезд. Всё это создавало ощущение напряжённости. Нельзя абсолютно утверждать, что Гресли, несмотря на всю свою развязность и нелюбовь к жизни, был способен на подобные вещи — это происшествие взбудоражило и взволновало его ум, а увидев фото бедного пса, он и вовсе почувствовал жалость к животному и ненависть к тому, кто это сделал. Через несколько дней кто-то ограбил женщину, сказав ей, что он из Волков. Он не находил себе места и весь извёлся, пытаясь поймать мерзавца и переговаривая с каждым из группы, но ничего не узнал. «Почему, — думал он, — это происходит, когда на мне лежит вся ответственность?».       Следующим ударом было появление посредников Львов. Их было не так много, но они быстро это исправили, размножившись и заполучив сначала ¼ часть территории, а затем захватив половину. В какое бешенство пришёл Милден, когда впервые обнаружил, что инициалы стаи на стенах закрашивают, а рядом рисуют другие! Он начал выслеживать их ребят, подключив к этому делу Лондона и Джерри; они забирались по пожарным вышкам на крыши самых высоких жилых зданий по ночам, и Милден велел им смотреть в оба; теперь он стал дёрганным и более бдительным во всех отношениях — он запретил стае делать то, чем они ранее докучали порядку: лезть в драки, рисовать на стенах, ходить раздельно и вообще утвердил то, что они залягут на дно на время, опасаясь, что у Львов может найтись оружие. Это вызвало массу недовольств, но все смирились.