Побег из ада

      — Уф! Гиблое место! — воскликнул Лондон, переступая через коробки и хлам на полу.       Группа молодых людей, вооружённая баллончиками с краской и рюкзаками, медленно продвигалась вдоль облезлых стен одной из заброшенных гостиниц. Каждый их шаг отдавал стоном прогнивших половиц, а если кто-то повышал тон или кашлял, где-то раздавался треск или хруст — это осыпалась штукатурка. Само здание находилось на забытом отрезке города, среди мрачных деревьев, которых было настолько мало, что место походило на пустырь. Всё здесь наводило страх или тоску; внутри разрушенной стойки царил мрак, и чудилось, будто нечто ужасное вот-вот выпрыгнет оттуда, и весь вестибюль, грязный и пыльный, стоял уже много лет, покинутый швейцарами. По углам располагались колонны с изображением ангелов, на которых Милден невольно задерживал своё внимание, шагая впереди и осматривая помещение.       За его спиной раздался противный звон и, обернувшись, он увидел, как Лондон с Хью разыгрывают сценку приёма посетителя, долбя по несчастному звонку и приходя от этого в восторг.       — Вам заняться нечем? — спросил он, хмуря брови. — Хью, ты оставайся здесь и будь на стороже.       Лондон, расстроенный, поплёлся за ним.       — Слушай, а мы не можем просто нарисовать здесь букву «В» и уйти? Гляди, какой красивый пол и колонны! — с этими словами он двинул обувью по колонне, и от неё отлетел кусок белого камня.       Так по лестнице они прошли на последний этаж и свернули в один из номеров. Пока Лондон раскладывал свой рюкзак, Милден вышел на балкон, и его волосы тут же облепили ему лицо от тёплого ветра, особенно разгулявшегося в ту ночь. Он наконец вдохнул глубоко, как всегда хотел, ощущая свежесть после заводов и слыша тихий вой деревьев, который доносился до него, напряги он слух. Посмотрев вниз, через перила, он поразился высоте и сделал шаг назад; его взгляд сосредоточился на далёкой полосе из зданий разного размера, и в них он признал свой город. Что-то неясное посетило его сердце.       — О! А вот и наши львята, — послышался сзади голос Лондона.       Обернувшись, Милден увидел на стене, позади себя, чужие инициалы, выведенные жёлтой краской:       — Если смотреть с дороги, то надпись хорошо видно. Сможешь закрасить?       — Ага, — взболтнув баллончик, отозвался парень с косичками. — Я нарисую букву в несколько раз больше этой!       Развернувшись обратно, Милден вновь окинул взглядом местность.       — Джек.       — М-м-м?       Сощурившись, Гресли увидел, как из трубы завода вдалеке поднялся чёрный дым, придавая воздуху привкус горелого.       — Да нет.

***

      Отношения со Львами обострялись с каждым днём. Одних из наиболее ближних целей звали Элан и Генри — они были братьями, схожими по своему бескомпромиссному поведению, но совершенно разными наружностью, и оба учились на последнем году в школе; Элан был выше и мощнее, с постоянными бегающими глазами и немного ядовитым лицом (он, кстати, не раз оставался на повторное обучение и выглядел старше всех), тогда как Генри нельзя было дать больше шестнадцати, и отличался он особой буйностью и злопыхательностью, хотя на лицо был вовсе не плох и постоянно носил шапку, натянув её на свои волосы, торчащие в разные стороны. Он часто сносил кому-нибудь из стаи подносы с едой, кидался мусором, матерился чуть ли не на каждом углу и всё время старался отхватить у Хью, который, подчиняясь Милдену, не реагировал на издёвки.       Милден в их потасовках участвовал лишь изредка, потому как большую часть времени проводил на крыше той самой гостиницы. Почти каждую ночь он добирался сюда на старой машине отца и тихо, так, чтобы почти слиться с серостью места, пробирался внутрь. Он и сам не понимал, почему его так тянет на убогий пустырь, ноги будто сами вели его, а он не противился; каждый раз, вновь и вновь сосредотачивая своё внимание на городе, отдалённо видимом с крыши или балкона, различные мысли одолевали его.       Рядом с гостиницей располагался огромный парк, когда-то работающий, но теперь разрушенный и ветхий; тамошним гостем стал незнакомый Милдену парень, приезжающий почти каждый день и выгуливающий свою собаку в этом мрачном районе. Темноволосый, в майке, на которой было написано «SEX» и тёмными джинсами, он, с сигаретой во рту и руками в карманах, шёл к парку своей странной походкой, пробирающей Гресли на смех. На запястье у него был поводок, и его огромный волосатый бобтейл неуклюже перебирал лапами, залезая во все щели и наматывая круги вокруг себя. Придя в парк, парень садился на одну из лавок и доставал телефон, отцепляя от себя животное и давая ему полную свободу действий, изредка своим громким и твёрдым голосом окликая Тэффи (именно так звали собаку). Тогда она поднимала морду, и он грозил ей пальцем; та подходила и начинала тянуть его за подошву обуви, прыгать вокруг, прогибаться, высовывая язык и виляя хвостом — в такие моменты он соглашался, вставал и играл с ней, валялся в траве с этой огромной махиной, лизавшей ему шею и лицо. На пустую улицу разносился хохот, сопровождаемый лаем, и Милден через пару суток проникся к ним, находя это славным весельем, в котором ему захотелось участвовать.       Как-то, когда он в очередной раз валялся на крыше, ему пришло сообщение от матери: «Я не знаю, где ты шляешься, Милден, но я очень зла». Он ответил: «Не жди меня. Я уехал в Калифорнию» — это вызвало у него приступ гоготания, а затем непрерывные звонки миссис Гресли. Где-то внизу раздалось громкое «Эй!», и он вздрогнул; выглянув с крыши, Милден увидел гостя с его собакой, занятой каким-то кустом. Незнакомец стоял возле здания, задрав голову и глядя вверх.       — Ты каждый день приходишь смотреть на звёзды? — спросили его с иронией.       Милден сообщил ему, что ни на какие звёзды он не смотрит. Его позвали спуститься, и уже скоро он лез вниз по ржавой лестнице, которая, мягко говоря, была ненадёжной. Один раз у него слетела нога, и он выругался очень нехорошим словом.       Когда он спустился, к нему подошли и протянули руку. На земле Милден мог разглядеть черты этого человека; он был, кажется, иностранцем (у него был необычный акцент, едва заметный), старше Гресли на несколько лет, с тёмными глазами и проницательным, добродушным взглядом, чуть с горбинкой носом и тонкими губами, расплывшимися в лёгкой улыбке. То, что он протянул ему руку, показалось Милдену несколько необычным, ведь его окружали люди небрежные, с развязным, скупым и чёрствым воспитанием, а потому такие знаки уважения ему никто никогда не оказывал. Они обменялись рукопожатием. Тэффи, бродившая тем временем в кустах, прекратила своё наиувлекательнейшее занятие и вышла, вздёрнув уши вверх.       — Что ты делаешь здесь так много времени? Раньше я бы подумал, что ты самоубийца, — сказал тот, храня добродушное выражение лица.       Поняв, что тот давно заметил его присутствие на крыше, Милден пытался прочитать хоть что-то подозрительное в его взгляде, но кроме дружелюбия ничего не нашёл.       — Я читаю, — соврал он.       — Кого читаешь?       — Ричарда Баха.       — Это тот который правнук Себастьяна Баха?       Милден удивился.       — Ага.       Он бы продолжил, но подбежала собака и начала лизать ему руку. Парень спустился на корточки и принялся чесать той брюхо.       — Я Конор Уокер.       — Милден Гресли.       С того дня Конор Уокер стал другом Милдена Гресли. В ту ночь, когда второй вернулся домой, то получил неплохую оплеуху от матери, но это не сделало его ребёнком лучше и примернее, чем он был. Он оповестил её об этом.       Конор переехал с семьёй совсем недавно, и они жили в нескольких кварталах друг от друга. Он играл на гитаре, сам писал слова для музыки и неплохо владел черчением. Во всём его духе читались безмятежность и гуманная доблесть, уж очень шедшая ему к лицу; он обладал широкими плечами и прямой осанкой и поворачивался всем корпусом, стоило его окликнуть. Он остро шутил, а когда смеялся, то немного щурил глаза, но даже в такие моменты в нём, во всём его поведении проскальзывала некая сдержанность и едва различимая осторожность, кажущаяся сперва недоверием. Будучи аскетом и ассертивным критиком, не верящим во всякого рода оправдания, уважая максимализм и презирая подлость, он, хорошо образованный, побеждал во время споров каждого, кто опровергал или оспаривал его точку зрения, делая это с неменяющимся выражением лица и совершенным спокойствием.       Милден был знаком с отцом семейства, хотя видел его всего два раза — статного и прагматичного мистера Уокера, работающего в издательстве, которого любила хвалить жена. Более всего на свете поражала именно она — эта женщина, эта прекрасная, весёлая, добросердечная и ласковая женщина готовила просто волшебно, принимала Милдена с распростёртыми объятиями в дом и даже играла с парнями в карты втайне от мужа; у неё были большие синие глаза, светлые, словно пшеница, волосы, и сама она выглядела гораздо моложе своих лет. По вечерам, когда она приходила и обнаруживала детей, сидящих на диване, то излучала собой нежность, и, быстро сняв каблуки после целого дня на ногах, бросалась к ним, с удовольствием соглашаясь на коллу и блаженно восседая между ними. Часто к ним присоединялся младший брат Конора — Уильям. Это был почему-то всегда молчаливый и задумчивый субъект, неплохо игравший в баскетбол и не любивший, когда Сара целовала его в щёку и нежно обращалась по-русски. Гресли стал первым и единственным человеком, сумевшим разговорить его; с того момента они сделались приятелями.       К слову, Милден впервые принимал в свой круг такого человека, как Конор, и от этого ему становилось приятно, так как все его дружки были неотёсанными жалкими развращёнными болванами, и ему было скучно с ними, потому что хоть он и сам был болваном, но болваном с острым умом, как сам считал, и теперь ходил удовлетворённым; весь его пыл и резкость уходили разом, а душа становилась шире и добрее, внутри него росло и поднималось что-то новое, стоило ему взглянуть на этого человека, который его не отверг, радуясь этому и одновременно чувствуя себя несчастнее, осознавая, как отличаются их с Конором жизни. Глупый забывается в счастье — так забылся и Милден.       Однажды, после уроков, он с раздражённостью заметил, что не видел никого из своих ребят. Это удивило его, но как только он подумал об этом, то телефон в кармане зажужжал, и, достав его, парень увидел сообщение от Хью.

«Приходи в раздевалку. Тут шоу».

      Милден подумал, что наверняка они опять занимаются чем-то умным и позволил себе впасть по дороге в раздумья о своей никчёмной, но теперь уже налаживающейся жизни. Он давно не обращал внимания на проблемы с матерью и целиком отдавался беззаботности и веселью, прежде ему неизвестным; всякое проявление тёплых чувств вызывало у него непереносимое омерзение, но теперь, когда он знал людей открытых, относящихся к нему со всей доброжелательностью; когда он чувствовал душевную близость к Конору, то заметил, как менялся внутри и не знал, плохо это или так и должно быть? Он не стал ангелом, но и гадкого в нём становилось всё меньше. Он принимал эти перемены в себе и не замечал, как в нём растёт любовь и сострадание — прежде чувства чуждые совершенно.       Приближаясь к двери раздевалки, Милден слышал всё нарастающий гвалт. У входа стоял Джерри — его лицо выражало тревогу.       — Что происходит? — Гресли увидел, как глаза Джерри при виде его потемнели и опустились в пол.       — Тебе это не понравится.       Милден, не раздумывая, влетел внутрь, и его сердце продрогло от ужаса, внезапно накатившего и убившего в нём всю надежду. В маленьком помещении находилось человек пятнадцать его ребят, столпившихся в полукруг и издающих разные возгласы. Он не сразу понял, что Лондон прижимает к стене девушку Львов и имеет её, держа в одной руке телефон и снимая всё на камеру; та изредка делала ни к чему не приводящие попытки вырваться, отталкивая его и дёргаясь, но он закрывал ей рот рукой.       Какая ярость посетила его в этот миг, какое разочарование захлестнуло его сердце! Он не помнил себя, когда схватил Джека за шкирку и с силой, какой мог, швырнул его в дальний угол, скомандовав Летти (так её, он помнил, звали) скорее отсюда уходить. В полёте Лондон хорошо стукнулся мордой о кафельный пол и сидел, с глазами навыкате, ошарашенно глядя на Милдена и зажимая нос, из которого хлынула кровь. Гресли стоял, обезумевший и весь красный от злости. Всё вокруг него стихло.       — Блять, старик, — его друг разглядывал окровавленные руки, — ты разбил мне нос! Что за херню ты творишь?!       Милден подлетел к нему, наклонился и взял за футболку, хорошо тряхнув в сторону.       — Нет, это ты скажи мне, что делаешь! Как ты посмел, ублюдок?! Как ты посмел так подвести меня?!       От его криков Лондон побледнел и глядел на него в страхе. У него пропал дар речи — так он был ошеломлён.       — Я… я лишь хотел дать понять им, что мы круче их, Ден! Я хотел утвердить нас.       — Утвердить? Ты животное, Джек! Ты не человек, понимаешь?!       — А кто из нас не животное, а? — осмелев, спросил тот. — Прежде чем накидываться на меня, спроси у остальных, кто убил ту собаку несколько недель назад и подбросил её на пути! А, Хью? Давай, расскажи ему!       — Что? — Милден стремительно выпустил его из рук и повернулся, ища глазами Хью.       Нашёл. Тот стоял в панике, быстро бегая глазами от лежащего к Гресли. В груди у Милдена защемило, сжало.       — Что? — повторил он. — Как? Это сделал ты?       — «Давай, Джек!», — хохотал Лондон. — «Мы должны показать, что тоже не пальцем деланные, Джек!».       И Милден врезал ему. Да так, что почувствовал, как хрустнула у того челюсть — он не обладал силой, но удар пришёлся хорошим. Голову Лондона бросило в сторону, и он отрубился. Долго ещё Гресли ходил взад и вперёд, исподлобья поглядывая на Хью и унимая дрожащие руки.       — Вы, видимо, забыли, кто мы такие и что делаем. Ну, я напомню вам, — начал он. — Мы волки. Волки, а не гиены, жалко поджавшие хвосты и потерявшие последний остаток совести, пытаясь отхватить кусок мяса побольше и затем уйти, жадно доедая всякую падаль. Отвечайте и скажите мне — как вы до такого дошли? Вы помните, что мы делаем это всё для того, чтобы напомнить людям о том, что мы есть и живём, что тоже чувствуем? Что мы люди? Я разочарован в вас, во ВСЕХ вас! А как бы чувствовал себя Рон! Вы все знаете, что отец у него болен, и имеете наглость так подводить всю стаю?! Где ваше уважение к чужим проблемам? Как вы могли дойти до такого? Убийство! Изнасилование!       Он почувствовал себя чужим. Со всех сторон его будто обволакивала слизь — так тошно ему от всех было. Эти люди были потерянными безвозвратно — впервые он так здраво глядел на мир и этот город. У него зародилось желание потеряться, не знать ничего, не чувствовать.       Он продолжал:       — Теперь Львы придут в ярость, и вы будете отвечать за то, что сделали. Те, кто это устроил, будут молиться, чтобы поскорее сдохнуть, я обещаю. Когда они потребуют объяснений, я без сожаления скормлю им вас и буду наблюдать за тем, во что они превратят ваши задницы. Обратную дорогу вам придётся заслужить, а затем вымаливать прощение на коленях. Не у меня, а у Рона! Посмотрим, простит ли он вас. Посмеёмся!