Вспоминай

      Спокойное выражения лица Арсения отчетливо дает понять, что у него вчера ночью все пошло по плану, в отличие от меня, а утро вышло ну просто замечательным. Еще бы оно не было замечательным, не в него же вчера вдалбливались со всей дури. Ну и что, что я сам просил? Ну и что, что понравилось? Какая вообще разница? Факт остается фактом. — Доброе утро, — не признаю свой охрипший голос и прокашливаюсь; это ж как громко я стонать должен был, чтобы до хрипоты. Арсений удивленно выгибает брови и передает мне ароматный кофе. Запах, скажу вам, просто замечательный, не такой замечательный как ситуация из которой мне сейчас выпутываться, но такой же глубокий, как задница в которой я оказался; ирония, мать его. — По твоему виду не скажешь, что оно у тебя доброе. Может обезболивающего? — «Откуда ж ты такой заботливый на мою голову — ну вы помните, что не голову вовсе, ирония, да-да — взялся, Арсений», — думаю, но говорю: — Было бы неплохо, — ставит свою чашку на комод и выходит из комнаты. — Привыкнешь, — не стоило ему говорить этого, белые простыни как-никак. Ну, теперь не совсем белые, с кофейными вкраплениями. Как говорится, я художник, я так вижу.       Завтрак «холостяцкий» в виде яичницы я готовлю сам, пока Арсений разбирается с моим полотном современного искусства. Через маты разбирается, не знает как включить какой-то режим на стиральной машинке, но отчаянно продолжает.       Выходит на кухню, когда я уже дожевываю свою порцию, весь взъерошенный и злой. Представляю эту дивную баталию с ни в чем неповинной техникой и прыскаю со смеху. — А поначалу-то казался настоящим питерским интеллигентом, — наигранно цокаю и качаю головой, — Арсений, Арсений. — Хуиллигентом, — о, да. Рифма-хуифма, мое любимое. Садится за стол и облокачивается на него всем весом, — что делать-то будем? Как-то не так я у себя в голове представлял процесс нашего сближения. Он получился каким-то, кхм-кхм, чересчур быстрым. — Алкоголь во все времена был катализатором в отношениях между людьми, так что… ну, бывает. Главное сейчас мирно разбежаться, что сделать должны были еще вчера. Арсений, ты красивый интересный человек и трахаешься неплохо, но я натурал и у меня есть девушка, — лицо Попова сморщивается точно ему только что подсунули кислющий лимон. — Давай вот только без этой хуйни типа «я натурал, это было ошибкой» — Арсений начал активно и выразительно жестикулировать, — Какой к черту натурал, если ты только что признался, что я, цитата, «трахаюсь неплохо». Да и, ладно, хорошо, — он всплеснул руками — представим, что секса не было, мы родственные души, ты вообще своей головой натуральной осознаешь, какое это счастье — найти свою половинку вторую? И что, что я мужик? Ну и что, что ты тоже мужик? Какая к херам разница, если вчера ночью ты стонал подо мной как, я уверен, никогда в жизни не стонал во время секса. Какая к херам разница, что о нас другие подумают, если нам хорошо вместе? Какая скажи?! — на последнем слове Арсений ударил ладонями по столу и я вздрогнул от неожиданности.       Да, он говорил правильные вещи с которыми я был согласен. Не хотел принимать их осознанной своей частью, но согласен был. А потом, сам того не понимая, поставил свою жизнь на таймер. — Хорошо, я тебя услышал. Не могу сказать, что со всем согласен, но даю нам шанс. Ира в командировке на неделю. Это наше время. Мы проводим его вместе. Общаемся, узнаем друг друга лучше, ходим куда-то вместе. Я буду пытаться переубедить самого себя в своих же принципах. Я попробую кардинально пересмотреть свои позиции. Но. Ничего не обещаю. Если у меня не получится, и если у тебя не получится переубедить меня во всем вышесказанном, то извини. Мы разойдемся навсегда, — я встал из-за стола и протянул немного растерянному мужчине руку. Он улыбнулся своей ровной улыбкой с глянцевых журналов и сказал «договорились». Неделя. Казалось бы, так мало и так много одновременно. Тогда я еще не знал ровным счетом ничего, не мог даже догадываться чем все обернется и КАК сильно какая-то неделя может повлиять на жизнь. Но отсчет пошел и обратной дороги не было. Где-то вдали от нас Арсением бабочки были вместе: мои голубые и его зеленые. И где-то там же одна из них потемнела и улетела вдаль, а вторая упала на землю, прекратив взмахивать своими тонкими драгоценными крыльями. Одна неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Шестьсот четыре тысячи восемьсот секунд. Время пошло.