Вспоминай

      На третий день нам с Арсением встретиться не удалось. Работа, работа.       Я не слишком расстроился, потому что, ну, вся жизнь впереди теперь, так?       Позвонил Диме, с которым за последние дни перебросились лишь парой смс. Он согласился встретиться.       В кофейне спокойно. Бабочки в минимальном количестве вьются рядом со мной, и я уже не пытаюсь их отогнать как прежде. Сами ведь скоро улетят.       Машу рукой Диме, и он садится за стол. — Ну что? Совсем без Иры скучаешь?       Я замираю, вспомнив, что Поз вообще не в курсе последних событий. — Да, нет, то есть, блин… — друг смотрит на меня с вопросом и усмешкой. — Тебя на работе так умотали что ли? — отрицательно мотаю головой.       Вот как, скажите, сказать человеку, что ты прежний и ты настоящий — разные люди? И что все переменилось в одно мгновение по воле случая? — Дим, такое дело… Ира — не моя родственная душа. Моя настоящая родственная душа… — Арсений. Я знаю, мне Матвиенко сказал, — ни капли удивления или отвращения, — Тох, знаешь, мне даже как-то обидно, что ты мне сразу обо всем не рассказал. Я узнал это от Серого. А ему Арс в первый же день рассказал, между прочим. — И ты не испытываешь презрения ко мне из-за этого? — Из-за того, что твоя родственная душа — мужик, — нет. Не забывай, — он указал на свою метку, — из-за того, что не рассказал, — да. — Ну прости, Дим. Я думал, что ты начнёшь меня презирать. — Ой, Шаст, нихера ты не думал. Ты забыл, а думать только сейчас начал. — Каюсь. — То-то же. — А с меткой твоей что? Вы, я так понимаю, разговаривали с Матвиенко об этом. — Да, разговаривали. Сошлись на том, что пойдем против судьбы. Он любит Машу, у нее метки нет, бабочек тоже. А я, я не готов сломать свой мир. Найду себе девушку, создам семью. Не я первый, не я последний.       Я с задержкой утвердительно кивнул, переваривая. Мне было обидно за Диму, обидно за то, что общество создает границы, из-за которых приходится принимать такие решения. — Тох, тебе не кажется, что с бабочками что-то не то?       Я осмотрелся. Вокруг меня летало примерно двадцать насекомых. Может, чуть меньше. — Ну, они продолжают чернеть и улетать, как и раньше. — И тебе кажется это нормальным?       Червь сомнения снова начал изворачиваться, подталкивая на размышления. — Вообще, нет. Мне казалось, что они должны улететь, если мы будем вместе. Но улетают они по-прежнему, только когда мы с Арсом рядом. — Почему ты решил, что они улетят? — я пожал плечами. — Шестое чувство. Или крупица логики. Метки ведь меняются, когда души воссоединяются. — Вот. С бабочками, мне кажется, тоже должно что-то произойти. Но я обшарил все, что мог, нигде нет никакой конкретики. Только размытые факты, которые и так понятны. — Аналогично.       Домой шел пешком. Сплошь и рядом мелькали новогодние вывески, украшенные витрины, но настроения не было ни новогоднего, ни обычного. Что-то было не так.       И дело тут вовсе не в том, как быстро все изменилось или как быстро я привязался к человеку, предназначенному мне судьбой.       Ведомый постоянным чувством одиночества и отсутствием метки, я цеплялся за любые проявления любви. Поэтому не находил ничего странного в таком своем поведении. Представьте, что вы очень хотите в Диснейленд, и каждый второй в вашем окружении там был. А тебе туда просто-напросто вход запрещен. И не потому, что ты как-то провинился. Просто так. Просто потому, что так решил кто-то выше. Ты продолжаешь жить, но каждый день думаешь о Диснейленде. А тебе туда по-прежнему нельзя. Ты ходишь в другие парки развлечений, самые разные. Но это все не то. Не Диснейленд это. И вот, наступает момент, когда тебе вдруг разрешают туда зайти. Ты бросаешь все и мчишься, лишь бы только наконец оказаться там. Вот что я чувствовал, когда узнал, что у меня есть родственная душа.       Но сейчас я думал о другом. Я думал о бабочках, которые умирали. Я думал о бабочках, которые метались, чернея. О бабочках, которые все ещё летели за мной.       Ночью снился кошмар. Арсений умирал, а я просто ничего не мог с этим сделать.