Для любви нет преград.

— Ну, чё уставился? Поцелуя, что ли, никогда не видел?! — Потому и уставился, что видел! Ещё раз увижу — ты у меня из дома вообще не выйдешь, я об этом позабочусь! — он медленно надвигался, продолжая гневно рычать. — Охренел! Я, по-твоему, кто? Собственность, что ли? Ты тут вообще никто! И звать тебя никак! Приехал порядки свои наводить! Какое те, на хер, дело до меня?! Вспомнил, блять, что сестра у него есть! Да ты мне не нужен! Прекрасно без тебя жила и ещё бы столько же прожила замечательно! Нашёлся, блять, опекун хренов, предков, можно подумать, мало! — какая же я злая, мать твою, из дома я у него не выйду! Ебанулся, что ли? — Мало, значит, если ты материшься, одеваешься и вешаешься на первого встречного, как последняя шлюха! Удар. Звук пощёчины — я в ярости. Олег не дрогнул. У него на щеке остаётся красный след. Если бы взглядом можно было испепелять — меня бы уже не было. — Мать свою шлюхой называй! — зря я это сказала. Резкое движение, захват... А-а-а, больно, чёрт! Он, припечатав меня к косяку, медленно склоняется. — Ещё одно слово о моей матери — и я не знаю, что с тобой сделаю! — злое шипение. Он так близко, как никогда, и смотрит в глаза так, будто убьёт через секунду. Я чувствую его дыхание в нескольких миллиметрах от своих губ. Бля-я-ять! Мне совсем не те мысли в голову ща лезут! — Ну, сделай! Что ты можешь?! — я не знаю, зачем я это говорю. Он резко встряхивает меня, и я снова ударяюсь о косяк... Больно. — Э-э-э, Олеж, кхе-кхе, а вы чё тут делаете? — Риммка, блять, недотраханная дебилка! Ебанутая хуилка! Сука, блять, не рифмуется ничё! Олег смотрит последний раз ненавидящим взглядом и, улыбаясь мне в лицо уже милой, славной, открытой улыбкой, поворачивается. — Да так, Римм, с сестрёнкой болтаем. — А-а-а, а вы долго ещё? — дура, блять, слепая. — Да нет, мы уже закончили, правда, Маш? — опять его милая улыбка. Я тоже растянула губки, показывая белые зубки. — Правда, Олеж. — Ой, ну тогда ты не против, если я украду его у тебя ненадолго? — она улыбается мне и смотрит щенячьими глазами. — Конечно! — я сама невинность. — Ну что, Олеж, пойдём? — Пойдём. Он последний раз оглядывается и смотрит совсем не так, как мгновение назад на Риммку, а всё с той же неприязнью, от которой меня прошибает холодным потом. Они вышли. Я медленно сползла по косяку. Я в шоке — больше ничего и сказать не могу. В шоке от него, от себя, я ведь сознательно провоцировала. Нет, а что этот козлина о себе вообразил? Шлюхой меня обозвал! Сука, блять, ненавижу. Сука. — Маш, ты чего тут одна? — Катюха. Я усмехнулась: как ей так всегда приходить "вовремя" удается? — Ка-а-ать, а ты знаешь, где трава? Она прищурила глазки. — Знаю, а что? — Давай курнём! — я улыбнулась. — Эй, ты чего? Случилось чё? — обеспокоенный взгляд. Она присела рядом. — Неа, просто курнуть с тобой хочу, а то этот дебил же не даст. — Какой дебил? — начинае-е-ется. — Бля, Кать, не тупи! Я про брата! Она тут же улыбнулась и, укоризненно посмотрев, начала: — Как ты можешь так говорить! Он такой у тебя милый и симпатичный, он нам там, знаешь, сколько всего рассказывал, пока тебя не было... — Кать, мне вот ща честно посрать, чё он там рассказывает. Мы курнём или как? Катька, обиженно надув губки: — Ну, ладно-ладно, ща курнём, — встав, она поплелась к кухонным ящикам. В доме практически не было стен — одни арки, мать их! Поэтому Катьку было прекрасно видно с места моего наблюдения. Открыв один из таких ящиков, она выудила оттуда два косячка. И уже со счастливой улыбкой: — Ну чё, пошли? Я ухмыльнулась: отходчивая она у меня. — Пошли. Мы вышли на задний двор, к садику: там и лавочка красивая кованная под ивой стоит — идеальное место. Мы уселись, а Катька, достав из кармашка узких-преузких джинсов зажигалку, прикурила один. Затянулась. Дала мне. Горло обожгло горьким дымом. Я, пытаясь задержать его в себе, протянула папиросу обратно Катьке. Та жадно втянулась и чуть погодя, закашляв, передала мне. Первый косячок догорал, когда я почувствовала, как губы сами по себе растягиваются в дебильную улыбку. Проведя по ним языком, ощутила этот любимый привкус кислой горечи — как же я о нём мечтала... Катька тоже заулыбалась, затягиваясь последний раз: — Ну как, нормально? Вставляет? — А чё, не видно? — бля, да у меня такое чувство, что ща кто мимо ни пройдёт, вмиг увидит, как меня вставляет. — Чё, второй сразу будем? — Бля, а если нас конкретно вставит? — Ну, вставит и вставит, чё ж теперь поделаешь, если вставлять больше некому, — она засмеялась. В который раз за вечер? Я, не прекращая улыбаться: — Катя! Фу, как пошло! — Ага, у меня пошло, пошло... У-ха-ха-ха-ха, — ну всё, приплыли, у неё и правда пошло. — У-у-уа-ха-хах, у-у-уха-а-ах-ха... — Пиздец! Тя кто такому мартышкиному смеху учил? — еба-а-ать, её если только слушать, уже обоссаться можно. — У-у-уха-ха-ха, мы все, у-ха-ха, от обезьян, ха-ха-хах, — я не выдержала и тоже заржала. Какой там второй косяк, если этот так шикарно пошёл! — Я, ха-ха-ха-ха, смотрю, ты, в особенности, ха-ха-а-ах-ха. — У-у-уха-ааа-аа-ха-ах, у-у-уха-ха-ха-аа. — Э, вы чё тут ржёте как кони? — это был Лис. — У-ха-ха, какие кони? Мы ж обезьянки! Ха-ха-ха. Вот тут-то и меня прорвало: — Какие, на хуй, обезьянки? Ха-а-ха... — А мы такие обезьянки, которые без хуя, у-у-уха-ха-хах. — Это ж чё за обезьянки такие? Ха-ха-хах. — Бля, вы чё, обкурились? Охренеть! — я не видела лица Лиса, но и по голосу было понятно, что он в шоке. Мы не прекращали ржать, громко гогоча. — Ща, подождите, я тоже хочу, — он хотел было уйти, но подруга, не переставая смеяться, остановила его за руку и протянула второй косяк. Через пять минут мы ржали втроём. Лис, курнув, сразу понял, чё о чём, и быстро втянулся в тему с обезьянками. Стоит ли говорить, что ещё через пять минут наше укрытие обнаружил Кокс и, не долго думая, притащил бульку. К нам подтянулись Вел с Янкой, и через пятнадцать минут обезьянок стало шестеро. Я даже одурманенной башкой стала понимать, что счёт идёт на минуты, пока к нам не решатся прийти Олег с Риммкой. Какие нах минуты — и секунды не прошло, как они объявились. — Не понял, — я услышала голос брата и заугорала ещё сильней. — Да они травку тут втихаря курят. Я тоже хочу, — заскулила эта овца. Янка протянула той готовый косяк. — Та-а-ак, Маш, пойди сюда, — ласково попросил Олег. — Не пойду, — весело хихикнула я. — Пойдёшь, — он наклоняется ко мне очень близко уже второй раз за вечер и тихо шипит на ушко: - быстро встала, попрощалась — и домой! Иначе отец сейчас от чьего-то звонка проснётся! — Я ему звонить не буду, — также тихо прошептала я. Разум потихонечку стал проясняться. — Я буду! Встала и пошла сейчас же, — никогда ещё на меня не орали шёпотом. Вот урод! Везде кайф ломает!