Для любви нет преград.

От Автора: из-за утери глава выложена повторно. Всей дружной компанией, как и положено хорошим деткам, мы провожали родителей. Те давали свои напутствия, как и обычно. — Ведите себя хорошо. Маша, Толя, слушайтесь старших. Пишите. Звоните, — и бла-бла-бла. В аэропорт они поехали вдвоем. Проводы состоялись в одиннадцать вечера. Чартерный рейс перенесли на восемь часов раньше, и потому сопливое прощание в аэропорту перенеслось домой. Со старшим братом я не общалась и старалась даже не сталкиваться взглядом. Избегать его казалось мне самым правильным. Говорить нам друг другу нечего, а как себя с ним вести, я так и не решила, оставляя этот вопрос без ответа. Пожалуй, впервые за длительное время я занялась собой не так, как делала это раньше, заботясь о своей внешности. Нет, мне хотелось раз и навсегда поставить все точки над "ё" в своём отношении к себе. Я взглянула в зеркало по-новому. Не скажу, что до этого момента не знала, какая я — знала. Но раньше мне виделись эти черты какой-то изюминкой, мне нравилось быть холодной и хотелось казаться максимально расчетливой, красивой эгоисткой. Мне думалось, что мужчинам на самом деле нравятся стервы. Я понятия не имею, что именно заставило меня изменить свои взгляды. Возможно, отчасти Олег, возможно, бессмыслица того, какой стала моя жизнь. Но сегодня мне не хочется быть стервой — наоборот, хочется кричать о том, что я не такая. И чем больше я об этом думаю, тем отчётливее вижу в себе новые, доселе неведомые мне черты: ранимость, стеснение, неуверенность в себе. Неужели я так тщательно всё это время скрывала это даже от самой себя, надевая отвратительные маски и удивительно неправдоподобные гримасы. Забыв, зачем всё это, я так увлеклась, что и не заметила тухлых помидоров от зрителей из-за моей неестественной игры. За последние несколько дней я умудрилась пересмотреть от нечего делать столько мелодрам и дебильных американских комедий, что кажется, в кино не буду ходить ещё очень долго. В перерывах между баррикадированием в комнате я за три дня трижды умудрилась посетить спортзал. Отчего мышцы приятно ныли. Да и утренние прогулки на велике стали входить в хорошую привычку. Соответствую, так сказать, обещанному маме. Думать о брате не хотелось, но от этого меньше мыслей не становилось. Что-то внутри надломилось, и меня ело чувство, что не будет уже у меня всё как раньше. Просто надоело. Я перестала видеть смысл в свиданиях с Коксом, о чём напрямую заявила ему позавчера, когда он пытался меня позвать на свидание. Вопрос "зачем?" я стала задавать себе значительно чаще, чем делала это раньше. Неужели всего какая-то пара дней может изменить человека? Нет, я в это не верю. Но и не верю в то, что происходит. Один сплошной облом в голове, ничего не хочется. Только находиться одной. Вообще в такие моменты вдруг понимаешь, как ты одинока на самом деле. Вот есть обычная жизнь: друзья, родители. И ты неожиданно в какой-то миг понимаешь: а ты ведь совершенно один. Люди вокруг — всего лишь массовка, которую они создают отчасти, чтобы самим не быть одинокими, а отчасти её создаешь ты — ради иллюзии, будто ты не один. Странно: именно в тяжёлые моменты ты начинаешь осознавать, что, оказывается, и поделиться-то тебе не с кем. Слишком долго все объяснять, распинаться, да и не факт, что поймут, не факт, что скажут тебе что-то новое. Да и что мне кто может сказать? Я и сама всё знаю. Звонок Катьки на следующий день меня удивил. — Алло, привет. — Давай встретимся, мне очень надо хоть с кем-то поговорить. Её серьёзный голос с надрывом обескуражил. — Давай, приезжай. — Не, давай на нашей поляне, минут через двадцать, я на велике, успеешь? — Да, — только и успела я сказать, как она отключилась. Наша поляна — это место такое чуть дальше от парка, там лес сосновый небольшой, зимой люди на лыжах ходят. А место то дальше от тропинки, там крапивы много растет, и два дерева сломанных стоят. Грибы не растут, лыжни нет — короче, там редко когда кто-то проходит, разве что бабка какая-нибудь крапивы да чистотела собрать. Мы это место лет в двенадцать обнаружили, с тех пор так и называть стали — наша поляна. Нацепив майку с джинсами, я быстро выехала. Остановив на тропинке велик, я слезла с него и потащила дальше через высокую траву; метров через двадцать, за соснами и находилась наша поляна. Рядом со старыми бревнами из кирпичей кто-то соорудил мангал, видимо не мы одни знаем это место. Катька сидела на бревне, когда я подошла, она смотрела в одну точку, не мигая. Я присела рядом, бросив неподалеку велик. — Кать, что случилось? Она как-то нехорошо усмехнулась — Расскажу — не поверишь. Тыльной стороной руки она утерла нос. — С Лисом что? — Хах-ха-а, и с Лисом, и со мной, и с предками. — А предки-то тут причем? — не поняла я. — Моя мать спит с его отцом. — Чего? — я охерела. Катькина семья мне всегда казалась образцовой, как впрочем и всем. — Оказывается, у них это уже десять лет длится, прикинь? — она повернулась ко мне, в глазах слёзы стоят. — Десять! — вновь повторила она. — Как? — только и смогла я спросить. — Да если б я знала как! Десять лет она морочила отцу и мне голову, сука. — Кать, Катюш, подожди, как ты узнала? Она всхлипнула. — Мы с Лисом, пока родителей у него дома не было позавчера, к нему домой пошли, было часов двенадцать дня, они должны были быть на работе. Мы поднялись в квартиру. Начали там в коридоре целоваться, ну и пошло-поехало, он с меня кофточку снимать начал — и вдруг голос женский: "Владюш, ха-ха-ха, Владюш, ну перестань, ха-ха-ха" — "Неа, иди сюда". Мы с Лисом так на пороге и замерли. Меня аж потом прошибло, мне сразу показалась, будто это мамин голос, мне не верилось. Лис тоже сглотнул, он сразу понял, что голос уж точно не его матери принадлежит. Тут она выбегает в простыне, прикинь? Одна сиська вывалилась, а он за ней, они даже не сразу нас заметили. Он сначала её в шею засосать успел. И тут глаза у мамы расширились, видимо так же как и у меня. Она отца Лиса оттолкнула сразу, и тот развернулся. Блять, смешно, чёрт бы этого ревизора побрал. Но в этот момент мы просто все друг на друга пялились, — Катька замолчала. А я всё продолжала охреневать — по-другому и не скажешь. — Потом первым заговорил отец Лиса: "Так, давайте спокойно..." Он даже закончить не успел, как Лис орать начал: "Видеть тебя не хочу!" — А ты что? — А что я, я продолжала смотреть на мать. Она простынь наконец нормально натянула и мне говорит: "Дочь, послушай!" Я единственное, что спросила: "Как давно это длится?" Она честно ответила: "Десять лет". Я, молча развернувшись, ушла. Вчера ночевала у бабушки. — А Лис? — Мы с того дня не созванивались и не разговаривали ни с Лисом, ни с родителями. Хотя, как он — не знаю, но вряд ли. Мы с Катькой тоже замолчали. Вот те и на, бывает же: десять лет скрываться и строить из себя идеальную жену. Катькиной матери бы в актрисы. — А знаешь, что самое ужасное? — тихо заговорила подруга. — Что? — Я даже злиться на неё толком не могу. Просто пустота внутри, а ещё мне всё так жалко, я хочу, чтобы всё было как раньше, всего-то лишь навсего, но это уже невозможно. Просто жалко. — Она заплакала, я её обняла. — Кать, я даже не знаю, что тебе на это сказать. — А тут и говорить нечего, — она утёрла слезы, — они разведутся. — Ты все рассказала отцу? — Нет, но мне кажется, теперь она сама расскажет. Как так можно, а? Десять лет, у них же, блин, дети, тьфу ты, мы то есть, а они как подростки, десять лет обжиматься бегают, — в этот раз Катька говорила уже спокойнее. — Может, это любовь? — аккуратно сказала я, боясь, что она меня сейчас убьёт. — Любовь? — тихо сказала она. — Любовь сильнее, чем к своей семье, к детям и к мужу? Разве может человек так любить, когда ему посрать на всех, на всех близких, родных людей. Это по-твоему любовь? — Не знаю, — честно призналась я. И неожиданно для себя продолжила, смотря на сосну, что долбил красный дятел. — А что тогда, Кать? Когда думаешь обо всех? Кто да что скажет, кто осудит, а кто не поймет? А зачем тогда жить? Если ты даже любить не можешь так, как хочешь? — Ты его любишь? — просто спросила она. И я сразу поняла, о ком она спрашивает. Она открылась мне, я откроюсь ей — хоть кому-то, чёрт возьми. — Да. Мы обе молчали, каждая, наверное, думая о своем. История её мамы меня поразила. Десять лет встречаться с одним мужчиной тайком, хотя у обоих семья и дети. — Что делать собираешься? — неожиданно спросила она. Теперь пришла моя очередь горько усмехаться: — Ты ведь и сама тогда всё сказала: не может ничего быть, не должно и не будет. — У моей матери, мне кажется, тоже ничего не должно было быть с отцом Лиса, но произошло же как-то. Знаешь такую фразу: для любви нет преград? Похоже ведь, и вправду нет. Я вновь усмехнулась. — Есть Кать, есть. — Маш, знаешь, что самое обидное? То, что всем было бы лучше, если бы все всё узнали десять лет назад, потому что мать была бы счастливой, отец, может, уже давно бы себе другую нашел... — А ты? — А что я? Мне шесть лет было. Отец тогда, да впрочем как и сейчас, вечно по командировкам разъезжал. Для кого она всё это делала, для меня? Что тогда было б больно, что сейчас — только сейчас в сто раз больнее, потому что, блять, понимаешь их всех и ненавидеть не можешь! — Что-то как-то резко всё изменилось у меня и у тебя. — Ага, как будто кто-то с неба невидимый ушат ледяной воды вылил, что б жизнь мёдом не казалась. — А она казалась? Катька помолчала и вдруг сказала: — А что бы и нет, Маш? Давай, бля, правде в глаза: а что, плохо нам с тобой жилось? Деньги — и те всегда были, шмотки, поездки, ну, что мы, рожами что ли не вышли? Одна вон краше другой, только глупо как-то всё у нас получается. Ты вот счастлива, довольно всем этим: родителями, друзьями, деньгами, парнем, может быть? — Нет. — Вот то-то и оно, что нет. — Смешно: не в деньгах счастье, для любви нет преград, что дальше? — А дальше надо жить. — Вот именно: как? Как до этого жилось, уже не получится. Такое чувство, что мне уже лет сто, ничего не хочется. — А я вот знаешь, о чём думаю? Вот будет ведь и нам когда-нибудь сороковник, подойдём мы однажды к зеркалу, посмотрим в него, а там тётка какая-то в морщинах стоит, понимаешь — не ты вовсе, а какая-то тетка. А ты-то внутри всё такая же, понимаешь? А в зеркале тётка. — Ну, так правильно, эликсира молодости-то не изобрели. — Да не в этом дело, а в том, что жизнь проходит, и мать, блин, свою я понимать начинаю. Вот чего все бабки — нет чтоб пойти уже умереть лет в восемьдесят, а то и больше — нет, они всё живут. — А ты хочешь, чтоб их как в том племени? Поодиночке в восемьдесят на льдины сажали и отправляли в океан умирать? — Нет, я это к тому, что жизнь уходит, а жить хочется, потому что понимаешь, что не жила или не так жила, и ты уже знаешь как надо, по опыту знаешь, и внутри тебя всё горит, а из зеркала на тебя уже старуха смотрит. — К чему ты это? — Да к тому. Хорош уже всех слушать и под общественные рамки подстраиваться, оттого что тобой другие довольны будут, тебе лучше не станет. — И что ты мне предлагаешь? Идти к нему со словами: "возьми меня, я вся твоя"? Она засмеялась, я тоже улыбнулась. — Не, ну, не так конечно, но попытка — не пытка. — Пытка, Кать, пытка. — Да чёрт возьми, ну пошлёт он тебе максимум и всё, вряд ли он побежит трепаться на каждом углу. — Не побежит. Но я не решусь просто, если он пошлет, не переживу. — Ма-а-аш, чё, так серьёзно? — Серьёзней не бывает. Ладно, хватит, давай сопли на кулак — и вперед, надоело уже. Катька улыбнулась. — Ладно, поехали что ли прокатимся? — Поехали.