Для любви нет преград.

Ночь была бессонной. После всего пережитого внутри меня трясло мелкой противной дрожью. Ворох мыслей не даёт покоя, влажные простыни липнут к телу. Что делать? Анализировать совсем не получается. Как-то всё не так. Костя этот, Катька, Лис, Олег. Что ж такое то? Хочется заплакать, но слёз нет, только бессилие и дрожь. Я не думала, что всё так будет. В фантазиях — одно, на деле — другое. Губы болят и, кажется, даже припухли, только это и напоминает о том, что всё было в реальности, а не в моей голове. Как-то до этого совсем не осознавалась серьёзность, а теперь резко, словно молнией в голове сверкнув, мысль прошибла: не так всё. Он же брат. Да, я это и до этого знала, но что-то не представляла исполнения своих грёз. Приятно мечтала себе в подушку перед сном о его объятьях. А тут — ужас и какая-то безысходность. Ну, не будет он со мной. Блять, никогда он со мной не будет. Даже если на минуту хотя бы представить, что ему того же хочется, чего и мне. А родители? Бред. Хочется выть. Я встала с влажной постели и настежь распахнула окно. Холодным ветром обдало всё тело. Как же хорошо. Что делать? Как себя с ним вести? Да как вообще себя теперь вести? Катька догадалась. Хотя, может, это она одна такая прозорливая? И слова эти её колом в сердце застряли, не давая вздохнуть. А Олег-то что, о чём он вообще думал? Так хочется хоть на минутку представить, что не в алкоголе всё дело. А вдруг и вправду не в нём? Может, он меня хочет? Ближе к рассвету я поняла: в народе таких как я называют собаками на сене — ни себе ни людям. Ну и дура ж, слов нет. Как себя можно обозвать? Наворотила дел, а теперь что? Блять, убейте меня! Весь мир коту под хвост. Трусиха и дура. Как просто было раньше жить. Всё шло своим ходом. Родители, подруги, парни. А сейчас понимаю: всё — обман. Я себя обманывала, чтобы не видеть, не слышать, как оно должно было быть: и первый поцелуй, и первый секс. Что значит любовь? Вроде пишут об этом все, все говорят. А что это? Вроде ж как у всех по этой самой любви должно всё быть. А я что? Как дура последняя. Все целуются — и мне хочется, все трахаться пошли — и мне хочется. А любовь она эта чёртова неизвестно когда будет, да и будет ли вообще? А сейчас-то что? Любовь что ли проснулась во мне? Я и сама не знаю. Только сердце бьётся быстрей, дышать, когда он рядом, тяжелей, говорить хочется не то, смотреть хочется только на него. Ну и что, это — любовь? Когда я веду себя как больная истеричная стерва? Почему нет такого человека, у которого можно было бы всё спросить, и он бы тебе честно ответил. Вот ты его спрашиваешь: я дура? И он тебе честно — ответ. Что мне от Олега надо? — ответ. Как мне это пережить? — ответ. Это и есть любовь? Я закрыла лицо руками и тихо всхлипнула. Боже, что ж делать-то, хоть вешайся. На часах было шесть утра, когда я поняла, как безумно устала, а сна нет ни в одном глазу. Я умылась прохладной водой и натянула первый попавшийся спортивный костюм, мне cейчас как-то похрену было, как я выгляжу. Тихо спустившись, я пробралась в гараж и взяла свой недавно отремонтированный после последней поездки велик. Села и покатила. Солнце поднялось высоко. Под олимпийкой я вся вспотела, пришлось её повязать на пояс. Волосы бы еще со спины убрать — и будет совсем хорошо, а то вся шея мокрая. Я даже солнцезащитные очки с собой не взяла, и приходится щуриться, смотря вдаль. Домой возвращаться неохота. Да и вообще страшно. Как мне себя вести? Делать вид, будто ничего не было? Мать с отцом вряд ли о чём-то догадались, слишком бредово, да и в голову им такое не придёт, хотя вид у них был забавный, когда они вошли. Мы там стоим друг напротив друга с горящими глазами и громко стучащими сердцами. Домой всё-таки пришлось вернуться. Все наши мужчины, дружно заняв диван и кресло, пялились в плазму. Отец, громко стукнув ладонью об стол, вдруг крикнул: — Твою ж... — Аркадий! — строгий мамин возглас. — Шумахер опять в аварию угодил, — шепотом пояснил младший, не отрываясь от экрана. — Маша? А ты откуда? Я думала, ты еще не вставала. "Да ещё и не ложилась", — хотелось мне ответить. — Да я вот прокатиться решила... — Ну! — вскрикнул мелкий. — А-а-а, — теперь Толян закрыл лицо руками, смотря гонку между пальцев. Я хмыкнула. — А Петров каким едет? - Да в хвосте твой Петров, ему тут ловить вообще нечего, — Толькины слова меня аж задели. — А ничего, что он в том году призёром был? Между прочим, первый русский гонщик на "формуле"! Олег впервые кинул на меня взгляд и тут же снова устремил его на экран. — Маш, ну уж ты-то хоть к ним не лезь. — Всё, его в бокс отправили, — траурным голосом объявил отец. — Ну! — снова эмоции мелкого. Один Олег смотрит молча. Я проигнорировала мамин голос. — Ой, можно подумать Алонсо твой... — Тихо! — скомандовал папа. Брат, показав мне язык, тут же устремил взгляд в телик. Мама лишь покачала головой, жестом подозвала к себе. — Так ты чего, с утра покататься решила? – шепотом поинтересовалась она. — Ну, да. — Дочь, пойдем-ка, я с тобой поговорить хотела. Она направилась в столовую, вздохнув, я последовала за ней. В груди сердце забилось сильнее, а если она... Мама, усевшись на стул, взглядом указала на противоположный. Я села. — Маш, у нас с отцом самолёт через три дня. Олег за старшего остаётся, я хочу, чтобы ты его слушалась. Понимаешь? Я облегчённо выдохнула и кивнула. Так вот она о чём. — Я понимаю, что смириться тебе с ним тяжело. Но он ведь парень-то хороший, работящий, да и отцу помог недавно. Ты пойми, такое бывает, ты забудь, что он сводный, всё равно ведь брат, хоть и общались вы раньше мало, но ведь никогда не поздно начать. Не будь ты с ним такой колючей. Ты ведь совсем не такая. Так и хотелось мне ей сказать, что ни черта ты мама не знаешь, какая я у тебя. С детства вы меня с отцом ангелочком считали. И когда родители других детей на меня в школе тебе жаловались и учителя гадости говорили, всё-то ты верила в меня белую и пушистую. Слишком тебе, мамочка, идеальной семьи всегда хотелось, так что нас настоящих-то вы и не замечали никогда. Ни Леркиной ревности, ни моей безнаказанной злобы, а сейчас вы пропускаете Толяна. Кем он вырастет? Хотя он не такой как мы с Лерой, нет, он мягче и отходчивее. Но что-то в нём такое уже есть. Какое-то упорство, даже не знаю... Смотрит он иногда на тебя — и совсем ему одиннадцати не дашь. И своим внешним видом подкупает, как и я — эдакие мы такие хорошенькие и миленькие. А в душу никто заглянуть никогда и не пытался. На чём вообще мнения людей строятся о тебе? На том, что им хочется в тебе видеть, и всё. Вот мама с папой хотят видеть в нас добрых и порядочных детей, уважающих их и благодарных им. Вот они нас такими и видят. Когда я успела вырасти такой, как сейчас, почему именно такой? Вот кто в этом виноват? Гены? Воспитание? Смотрю я на маму, на её взгляд заискивающий, полуулыбку на губах. Она ведь уже там, на курорте. Смешно. Она и вправду считает нас не такими. Увидели они с отцом вчера нас, стоящих перед ними: одна — в мятом платье с размазанной помадой и покусанными губами, другой — в рубашке с верхней оторванной пуговицей — и когда я только успела? — и с красной полосой на щеке, раной на губе. И даже в голову им не пришло, что между нами было минуту назад. Олег, опередив вопросы, произнёс: — Да мы только из кафе, там драка была, два пьяных подрались, а я разнимать помогал, вот и влетело, ну, и Маша тоже за мной полезла. — Олег! Вы с ума сошли! Какая драка?! Зачем вы вообще в какое-то кафе поехали? Тут уже я решила помочь. — Да нас туда мои знакомые позвали, мама, ну, ты же сама говорила, чтоб мы с Олегом больше общались. Я его там с друзьями знакомила. Даже толком и поговорить-то не успели, как один мужик прям на наш столик налетел, мы не ожидали от этого места подобного, вроде приличное заведение, а там драку такую учудили. — Что за заведение? — гаркнул отец. — "Рандеву", — тут же нашлась я. — Да ладно! — это уже Лерка, речь о её любимом кафе. — Ну, а вы-то чего полезли?! — снова мама. — Да мы как лучше хотели, тем более, как Маша говорит, мужик и впрямь на наш столик налетел. Всё, на какой-то момент замолчали. И вдруг Толькины слова как резанут. — А мужики чё, когда дерутся, царапаются? Я думал, так только девчонки делают. Меня от его слов холодным потом прошибло. И взгляд у него такой недетский в ту секунду был. И взгляд этот был на мою правую руку направлен. Автоматически я завела её назад и тут же про себя чертыхнулась, увидев, как мелкий бровь вскинул. У Олега что ли научился? Старший брат не растерялся. Усмехнувшись, он добавил: — Да там девушка мужика того, что били, тоже разнимать лезла, я её "ненаглядного" держал, а она, представляете, хотела, чтоб его и дальше били. Вот и царапалась. Отец вздохнул. — Ладно, завтра еще поговорим. Хватит нам на сегодня впечатлений, устал я что-то. Да и, Маш, давай до восемнадцати ты без кафе обойдешься. Так всё, вроде бы, и закончилось. Врать легко, когда люди хотят этому верить. А мама всё продолжает: — Маш, ну что, мы договорились? Без глупостей и посерьёзней, ты уже девушка взрослая, зимой семнадцать будет, так что давай-ка завязывай с этими кафе и гулянками, за ум пора браться. Следующий год — итоговый. Я жду от тебя аттестата без троек. Договорились? Она сюда еще и школу приплела. — Я тебе обещаю, мам, я постараюсь. Она улыбнулась. — Ну, вот и умница. День прошел незаметно и быстро. Ужинать мама с папой поехали в какой-то ресторан. Нас всех кормила Вера Степановна. Я вполне себе наелась "греческим". — Ты так анорексичкой станешь, — заявила как бы между делом к концу ужина сестрица. — Анорексички, к твоему сведению, не едят вообще. Как видишь, я и обедаю, и ужинаю. — Можно подумать, этого достаточно для растущего организма. — Можно подумать, что ты очень хочешь детей. — Это почему? — как у неё глаза то расширились, я в точку что ли попала? — Потому что, Лер, поучать ты только их имеешь право. А ко мне, будь добра, не лезь. — Ладно, не хочешь, чтоб я тебя поучала, я родителям передам. — Лер, ну, хватит, — голос старшего брата; мы не разговаривали весь день. — Опять скажешь, что я не права? — резко развернулась она к нему. — Нет, Лер, я скажу, что ты просто Машкиной фигуре завидуешь. Тебе спортом надо заниматься, и у тебя такая же будет. Пару секунд молчания — и я, не выдержав, рассмеялась. Ну и лицо у Лерки было! Толян умудрился сказать то, что не решалась даже я. — Толя, зависть тут ни при чем, я просто беспокоюсь о Маше, — поучительным тоном начала фанера. — Устами детей глаголет истина! — сказала я сквозь смех. — Олег! — она развернулась к старшему. — Что? — он чуть наклонил голову, чтобы она не видела, как он улыбается. — Ц-ц-ц! — взяв с собой тарелку, она вышла из-за стола. — Нет, а чего она на правду-то обижается?! — недоумевал Толян. — Не все, Толь, эту правду слышать готовы, — мудро заметил Олег. — Она что, сама её не знает что ли? — Потому она и обижается, что знает. — Не понимаю, — покачал головой младший. Олег усмехнулся. — Ну и хорошо, что не понимаешь, значит, тебе от себя скрывать нечего. Я взглянула на Олега, первый раз он не отвёл взгляда. Мелкий молча встал и вышел. Мне кажется, или не одна Катька такая догадливая? Я молча тоже встала, собираясь унести тарелку. Как Олег оказался рядом? — Маш, нам, наверное, поговорить надо... — он опустил взгляд в пол. Я вздохнула. Хотелось спать, и устала я уже сегодня от всех этих мыслей. Потому, не дав ему закончить, я сказала то, о чём думала весь день. — Забудь. Он вновь посмотрел. — Послушай, я... Чёрт! — он тяжело вздохнул. — Я тоже. Не вини себя. Это я виновата, а ты был прав. Просто... Забудь. Я попыталась уйти, он удержал за локоть. — Прости. Я улыбнулась. — И ты. Я отдёрнула руку, он не возражал, и вышла из столовой. На душе мерзко и тяжело. Но я знаю, что поступила правильно. Впервые знаю, что правильно. Мама права. Пора расти.