Для любви нет преград.

Утро следующего дня наступило неожиданно, я вроде вчера спать-то не рано легла, а казалось, будто и не было вечера. Всё время после того разговора с братом возникали мысли о нём, вновь и вновь всплывал наш глупый ролевой диалог, который по неясным причинам не давал мне покоя. Желание выть почему-то никуда не пропало, а только усилилось после проведённой ночи, и нарастающая тревога за сегодняшний вечер всё больше начинала охватывать. Снова стало как-то не по себе, и зарождалось неприятное тягучее чувство вины, с которым я подсознательно упорно пытаюсь бороться, но оно почему-то никуда не уходит, а, словно питаясь злобой и раздражением за эту слабость, набирает обороты и становится всё сильнее и тяжелее. Вот за что, собственно, я должна испытывать эту вину, а? Абсолютно не за что! И не перед кем, упорно продолжала я вталкивать в свой уставший за последние недели разум. Как-то всё навалилось: и ссоры, и годовщина эта долбанная, и Катьки, блять, даже рядом нет! Можно, конечно, попробовать ей позвонить, но отчего-то я продолжаю мучить себя и терпеть. Словно, если я переживу всю это бурю в себе, я что-то пойму, к чему-то наконец-то приду, какое-то решение совсем рядом — только руку протянуть, но я не понимаю, куда... Твою мать! Вот мысли с утра попёрли! Философ чёртов! Вставать с постели так не охота; за окном впервые за столько недель сделалось пасмурно, тяжёлые, тёмные тучи нависли, и, казалось, если долго на них смотреть, то можно увидеть, будто они опускаются ниже и ниже, угрожая упасть. Настроение перешло черту плинтуса. Снизу раздавались голоса уже пробудившегося семейства. А-а-а, как же не охота вставать! Я, спустив ноги, всё-таки встала и, медленно передвигаясь, направилась в ванную. Спускаться не было ещё большего желания, чем вставать пару минут назад. Но слыша внизу через смех в гостиной мамин волнительный голос: "А где же Маша?", я всё-таки открыла шкаф. В такую погоду, да с моим настроением, захотелось просто спрятаться в чём-то просторном и теплом, несмотря на то что холода не чувствовалось — лето всё-таки, но ощущения уюта мне сейчас явно не доставало. А потому, выбрав коротенький топ и не по размеру просторный джинсовый комбинезон, я нацепила такую же просторную, флисовую, небесного цвета олимпийку и выбралась из своего укрытия. В гостиной уже собралось всё семейство; я взглянула на широкий, квадратный циферблат настенных часов — выяснилось, что время приближается к полудню. Нечего себе я дрыхнуть! — Доброе утро, — с натянутой улыбкой и медовым голосом сказала я улыбающемуся мне отцу. Мать тут же обернулась ко мне; по её сверкающим глазам и широкой улыбке становится понятно, что настроение у неё просто распрекрасное. Да и вообще вся семейка источала прямо-таки аромат подступающего праздника. — Ну ты и спа-а-ать, — завистливо фыркнул мелкий и отвернулся; кажется, с всеобщим благодушным настроением я малость подошиблась. — Доброе, — всё с той же улыбкой во все тридцать два улыбнулась мамаша. Я, преодолевая в несколько шагов расстояние между нами и словно ломая себя, обнимаю её. Отчего-то этот жест дался совсем нелегко, всё ближе подступало еле сдерживаемое сейчас раздражение. — С годовщиной! — ласково пропела я. — Спасибо, дорогая! — она смотрела на меня своими сверкающими уже, казалось, от поступивших слез, серыми глазами. И, закусывая нижнюю губу, как-то совсем не по-взрослому, чуть наклонив голову в бок, улыбалась. Мне впервые в жизни пришла в голову мысль, что она у меня какая-то не то чтобы красивая, но очень милая — это выражение на её лице предавало ей непосредственность и какую-то ещё девичью робость. Однако наваждение было недолгим. Мамино лицо мгновенно переменилось, как только звенящий удар бокала, оставленного на столе, резанул слух. Все взгляды тут же упали на Тольку, который, поджав губы, уже сделал несколько шагов к отступлению от злосчастного места. — Толя! — выкрикнула мать. — Ничего, — добродушно начал отец, — посуда бьётся на счастье. — Это тарелки бьются на счастье, — ну, вот кто меня за язык тянул?! Взгляды снова метнулись ко мне. Я, улыбнувшись и махнув рукой, сказала: — Я щас Веру Степановну позову, — пока все шишки не полетели на меня, я решила, что главное — это вовремя ретироваться. Позвав нашу то ли прислугу, то ли повариху, то ли уже члена семьи — сама хрен знает, кем она у нас числится — я решила остаться на кухне: что-то всеобщая атмосфера, сменяющаяся то счастьем, то паникой в глазах после моих слов, начинала меня всё больше угнетать. Налив себе сока, я присела. Да уж, сегодня планировалось, по ходу, просто грандиозное гулянье, хотя даже дата не круглая — двадцать два года. Но вспомнив предыдущие годовщины родичей, их рвение отметить, можно было понять. В двадцатую — умерла прабабушка, за три дня до юбилея свадьбы, потому и праздновать её никто не стал; в двадцать первую — за день до главной даты отец попал в аварию и слёг в больницу (нет, там не было ничего серьёзного, но из-за всеобщего волнения праздник снова был сорван); и вот, наконец-то, вроде, сегодня всё путем, и они все реально счастливы, что всё в порядке и все живы-здоровы — значит, можно гулять. Я представила сегодняшний вечер. Отчего-то мне казалось, что вчерашние слова Леры: "Будет только семья" совсем не обнадёживали, семья то у нас была немаленькая, да и с учётом опыта предыдущих торжеств становилось понятно, что в этом году отмечать собрались по полной. Я всегда поражалась отношениями моих предков: неужели действительно можно так любить кого-то всю жизнь? Неужели это реально? Глядя на пример прямо у себя под носом, в это начинаешь верить. В глазах родителей до сих пор теплится огонёк, когда они смотрят друг на друга; годовщину они считают одним из самых счастливых и лучших праздников — после наших дней рождения, естественно. И всё-таки их любовь кажется невероятной... В дверном проёме показался Толян — красный после содеянного, как помидор, угрюмый и явно не разделявший всеобщего веселья, он, поникнув, прошёл мимо, открыл холодильник, закрыл. Сел. — Ты чего? — несчастный вид этого лентяя и похуиста меня как-то взволновал. — Да достало уже всё! — Что — всё? — Да, а чего они все?! Бокал разбил! Подумаешь — не велика потеря, чё такого то? Странно, но когда у тебя появляется друг по несчастьям, пусть даже и таким разным: у меня — неразделенная любовь к родному брату, у него —недовольство по поводу ругани предков из-за разбитого стакана, а всё-таки становится легче, когда знаешь, что плохо сейчас не тебе одной. — Да ничё, — попыталась я его успокоить. — Знаешь, ты не замечала, что после приезда этого Олега всё как-то изменилось? Ага, я-то и не замечала! — Да нет, вроде... — Нет?! — казалось, возмущению мелкого не было предела. — Да у нас тут всё перевернулось! Вечно все: "Олежек, Лежек!", а меня только и достают вопросами типа: "А ты занимался сегодня с репетитором? Как успехи?", "Ты что-нибудь читал из заданного на лето? Читал? Расскажи нам!" Что за херня?! Я аж соком подавилась, когда услышала, как мой младший братишка ругается. — Это чё за слова? Где ты этого набрался? — Да мать так постоянно говорит! — недоумевал он, что меня так напрягло. — Что-то я ни разу не слышала от мамы слова "херня", — строгим родительским голосом произнесла я. О боже! Только не это! Кажется, я начинаю понимать Олега. Оказывается, так неприятно, когда мой милый младший братишка — ну, ладно, может, не всегда он такой и милый — начинает ругаться. Он резко встал. — Ты такая же, как они! Я тебе про одно, а ты... Ну вас всех! – обидевшись, он быстро вышел. Вот чёрт! А я-то уж обрадовалась родственной душе. Нет, ну правда, рано ему ещё так ругаться, хотя кто знает, как они там со своими друзьями общаются — похоже, переходный возраст у Тольки уже начался. Из гостиной доносятся возбуждённые голоса мамаши и сестрицы — те с благоговением обсуждают сегодняшний вечер и тех, кто там будет. Возможно, если бы я чаще общалась с родственниками, я бы тоже оказалась в теме, но — увы! Для кого обед, а для некоторых, таких как я, завтрак прошёл всё в той же дружеской обстановке, которая царила часом ранее; неприятный инцидент с разбитым бокалом был быстро забыт, и вся семья, с чистой душой и наспех пообедав, начинала готовиться к вечеру. Зал в "Телеге" был заказан, как выяснилось в процессе обеда, на шесть, так что после вполне можно было начать и собираться. Мамаша с Леркой заранее подготовились и записались в салон, и, как оказалось, не забыли и про меня, так что пришлось поехать с ними. Из машины выбегать предстояло быстро: прогремевший на полпути гром вскоре обернулся холодным, совсем не летним ливнем. В парикмахерской услужливая девушка с улыбкой до ушей и красивыми ярко-голубыми глазами – должно быть, линзами — своими гибкими пальцами сделала приятный массаж головы во время мытья, обернула волосы мягким махровым полотенцам, а затем, тщательно пропитав их, принялась за обновление стрижки. Мне не хотелось ничего особенного — просто подровнять, впрочем, как и обычно. Однако какую-то имитацию прически она всё-таки сделала. Приподняв волосы на макушке, придавая им тем самым нужный объём, она их тщательно выпрямила — странно, в домашних условиях так никогда не получается. Вторая девушка, с такой же милой улыбкой и белоснежными зубами, после окончания парикмахерских процедур приступила к макияжу. Мягкими касаниями пальцев она накладывала основу, а затем виртуозными взмахами кисти тени, румяна и пудру. Всё это время я находилось будто в забытье. Салон для женщины — божественная сила. Там, будто птица феникс, рождаешься заново. Во время пребывания там, когда за тобой ухаживают и заботятся о каждом кусочке твоего тела, ты, словно забывая все невзгоды, погружаешься в это умиротворенное волшебное чувство полусна, всё кажется таким ирреальным, таким... — Ну, вот и всё, — мягкий мелодичный голос вывел меня из прострации. Я взглянула в зеркало. Невероятно. Меня ещё ни разу не красили и не укладывали в салоне. Нет, я, конечно, бывала там и раньше, но как правило с матерью, на оздоровительных и полезных для кожи и тела процедурах, а потому тот эффект, который произвело на меня отражение в зеркале, описать не оказалось слов. Идеально. Я выгляжу идеально. Красивые большие глаза, карий цвет лишь подчеркивают лёгкие, полупрозрачные, молочно-коричневых оттенков тени. Пушистые длинные ресницы. Карандаш на веках делает взгляд таким выразительным и ярким, что у самой глаз отвести не получается. Высокие скулы подчёркнуты, казалось бы, едва заметными румянами. Прическа тоже не была особенной, но смотрелась совсем по-новому, очень ухоженно и естественно. Я великолепна. Я с горем пополам преодолела любимое занятие — целовать отражение. Мама с фанерой тоже выглядели вполне сносно для их возраста и обычного вида. Однако они, абсолютно счастливые и довольные, направились к машине. Благо дождик сейчас лишь слегка моросил. Вернувшись обратно, я уже знала, что собираюсь надеть. Странно, но настроение после салона красоты совсем изменилось: спокойствие и умиротворенность остались, а потому я впервые достала из шкафа купленное несколько месяцев назад и так ни разу и не одетое шёлковое платье. Когда-то, увидев его на витрине бутика, я не смогла устоять, но носить его оказалось некуда — так и оставалась оно висеть до лучших времён, однако сейчас повод, на мой взгляд, был вполне подходящий. И я примерила его. Лёгкость и холодное прикосновение этой ткани, словно жёсткий каркас, заставляли держать осиную талию и расправленные плечи. Как когда-то заметила Катька, в таких вещах не сутулятся, а, прибавила про себя я, носят их, словно не ты выбрала это платье, а оно тебя. Я взглянула в зеркало. Ну, что могу сказать? Шикарно. Сегодня я себя не узнавала. Как, наверное, и Золушка, когда собиралась на бал, жаль только принц там будет не со мной. Но последние мысли я предпочла отбросить, снова залюбовавшись видом. Красивое объёмное кружево спускалось от шеи до талии, а от него десятками мелких складок обволакивал фигуру шёлк потрясающего глубокого серо-бежевого цвета, который под стать освещению постоянно менял свои оттенки. Платье сидело, будто вторая кожа, оно отнюдь не было длинным, лишь слегка выше колена; когда-то меня это смутило, хотелось чего-нибудь покороче, но сейчас это оказалось как нельзя лучше. Вызывающие просвечивающие кружева сагиттальной и целомудренный низ платья делали его идеальным и для меня, и для предстоящего вечера. Подобрав под него босоножки на высоченных каблуках — а куда ж без них? — и полюбовавшись ещё немного на себя-красавицу, я спустилась. В гостиной находились только два брата, увлечённо пялившихся в телек на "Властелина колец". Оба уже были при параде: Олег сидел в строгом, сером, с металлическим оттенком костюме, младший был в похожем, только тёмно-синего цвета в мелкую белую полоску. Они так заинтересованно смотрели фильм, что даже не заметили моего появления. Я взглянула на часы — без четверти шесть, ну и где остальных черти носят? — А остальные где? — с тяжёлым вздохом произнесла я. Олег, в пол-оборота: — Ещё собира... — повернув голову на меня, на мгновение он замер, — собираются, — наконец-то, закончил он. И снова отвернулся к экрану. — М-м-м... Я присела рядом и положила ногу на ногу. Через минуту он, не поворачиваясь: — Тебе очень идёт это платье. — Правда?! — будто удивляясь, воскликнула я, чем заставила его снова посмотреть на меня. Он вздохнул. — Правда, — снова отвернулся, да что ж такое! Даже не посмотрел толком! — Ну что, все в сборе? — раздался голос отца. Рядом с ним стояла и мама в длинном красном платье с открытым декольте — к её светлым волосам и бронзовому загару оно необычайно шло. На шее у мамы красовался уже, видимо, подаренный отцом подарок — сверкающее бриллиантами колье. Я медленно и грациозно поднялась. — Все, кроме Леры, — сказала я слегка расстроенным голосом, надеясь, что нотки фальши в моих словах никто не уловит. — Мария! — мамин возглас. Увидев меня, она поменялась в лице, но взгляд её продолжал метаться, искоса падая на отца. И вот, она уже было открыла рот в видимой попытке возмутиться, как я полагаю, моим внешним видом, как тут же раздался бархатный баритон отца: — Доченька, какой же ты стала взрослой, — с тёплой улыбкой, даже не оглядываясь на мечущийся взгляд матери, утвердил отец. — А вот и я! — в дверном проёме возникла фигура в кремовом платье ниже колена. Открытые руки выглядели чересчур длинными и худыми по сравнению с ногами, которые подобная длина платья в соответствии с каблуком лодочек в шесть сантиметров безжалостно обрезала. Само платье относилось к таким изыскам туалета, которые любой девушке нужно избегать. Наряд не подходил ни для прогулок, ни для ресторанов, но в то же время был перебором в дневной одежде. У изделия не было определённой возрастной группы женщин, к которым его можно было бы отнести, в нём одинаково плохо и неуместно могла выглядеть как зрелая женщина, так и молодая девушка. А посему единственный верный вердикт, который можно вынести этой "никакой" вещице, так это — полнейшая безвкусица со стороны обладательницы подобного дерьма. — Ну, что ж, значит, можно выдвигаться, — всё с той же тёплой улыбкой сказал отец, даже не взглянув на сестру. Вся наша процессия двинулась к машинам — сегодня их было заказано две. Я оказалась в одной с Олегом, сестрой и младшим братом, родители, как и положено персонам грата, сели в отдельный автомобиль. Машины пришли в движение, направляясь в центр города, к одному из самых популярных и дорогостоящих ресторанов — "Телеге". Лерка, сучка такая, заняла самое удобное место — рядом с водителем. Мы втроём ютились на заднем сиденье. Я оказалась в ненавистной мне серединке. Чёрт, ноги в этих пятнадцати сантиметровых каблуках не помещались, и я почувствовала себя кузнечиком с вывернутыми конечностями. Зато старший брат сидит совсем рядом, соприкасаясь со мной правым бедром — это приятно. Но пейзаж за окном, к сожалению, интересует его гораздо больше, практически всё время пути он, не отрываясь, смотрит на тёмное, заволоченное тяжёлыми грозовыми тучами небо. Толян сидит в аське, с кем-то возбуждённо переписываясь, его брови хмурятся, сходясь на переносице, а в некоторые моменты лицо оживает, стряхивая с себя путы сосредоточенности, и вот в такие моменты он пытается скрыть едва заметную лёгкую улыбку. Меня аж заинтриговало, с кем это он так переписывается? Это ж кто способен вызвать у этого недоростка такую улыбочку? Я исподтишка попыталась заглянуть на дисплей мобильника. Попытка оказалась тщетной. Брат, отвернув от меня корпус телефона и даже не удостоив взгляда, продолжает смотреть на экран, не переставая просто скоростными движениями пальцев нажимать заветные буковки. Настроение как-то под упало. Я начинала психовать: никто со мной даже словом обмолвиться не желает! Через двадцать минут мы подъехали к той самой телеге, которая располагалась по левую сторону от главного входа в ресторан. Дождик снова заморосил, вновь угрожая перейти в холодный ливень. Само заведение считалось очень солидным, потому как посещали его одни из самых уважаемых лиц в нашем городе. Ходили слухи, что даже работавшие здесь официанты благодаря чаевым дома покупают. Однако пробиться сюда как посетителям, так и потенциальным кандидатам на службу было очень трудно: одним приходилось бронировать столики за месяцы, а вторых принимали только при таких условиях, при которых, пожалуй, берут только в ФСБ. Отбор, в общем, у них тут был жуткий. Однако насладиться восхитительной кухней и комфортабельным обслуживанием можно было только здесь. После "Телеги" остальные места как-то сразу меркли в твоих глазах, и хотелось снова и снова проводить вечера в этом потрясающем месте. В заведении было два зала, по сути совсем не оригинальных по задумке интерьера. Однако выполнен он был с такой тщательностью и так поразительно, что передавал все нюансы прошедших веков. Первый зал представлял собой деревенскую избу из забытого богом уезда. Всё здесь говорило о старине: и колодец посреди зала, и якобы керосиновые лампы в каждом уголке помещения создавали тёплый и приглушённый свет, и тяжелые массивные столы из состаренного дуба так и манили прикоснуться к себе, а подходящие по антуражу стулья молили на них присесть. Сама тема деревенской избы казалось давно избитой, но здесь было самое лучшее место, которое действительно было способно передать настроение ушедшего века. Второй зал был смоделирован в той же тематике, но представлял собой не жидовскую хату, а шикарный дворянский особняк: канделябры, расположенные по всем четырем стенам, люстра, словно горевшая настоящими свечами, ажурные скатерти на высоких столах, копии живописи золотого века. Всё изобилие цветов и фактур, так гармонирующих и дополняющих друг друга, восхищали любого, кто впервые оказывался в этом месте. Мне нравился этот ресторан, здесь можно было почувствовать себя королевой. Именно во второй зал нас и проводил подошедший высокий молодой парень с нагрудной табличкой "администратор". Оказывается, эта часть помещения была снята нами — видимо, мамаша с фанерой уже всё давно организовали. За несколькими столиками уже сидели гости, остальные должны были подоспеть с минуты на минуту. Столики специально для нас расположили по-иному: трапецией они выстраивались вдоль стен, а во главе этого стоял одинокий столик на две персоны. Через полчаса отец с матерью, встретив почти всех гостей, разместились за ним. Нам достался третий по счёту столик от главного, за которым, как высказалась бабуля, расположилась молодежь. Единственным новеньким, присоединившимся к нашему квартету, был Марк. Невысокий, коренастый, светловолосый парень — он совершенно не вписывался ни в нашу семью, ни в это торжество. Его глаза всегда виновато смотрели из-под белёсых ресниц, да и сам он был каким-то невидимкой. Никогда не понимала Леру, которая с ним уже встречалась — хрен знает, сколько они встречались — но что-то я очень сомневаюсь, что дело тут было в глубоком и светлом чувстве. Просто, как когда-то невзначай заметил отец, они были друг для друга очень выгодной партией. Торжество, как и подобает, началось с тоста: — По дороге общей Вы прошли, не зная бед, Налегке и с ношей. Не состарилась надежд Молодая сила, Взгляд глубокий, голос свеж И судьба - красива. Пусть любовь хранит всегда Вас и впредь, родные. И счастливая звезда Светит, как впервые! — этот нехитрый стишок вся родня — бабушки и дедушки, тётки и дядьки — говорили по очереди, предавая тосту странное разноголосое звучание. Все, дружно встав и подняв бокалы за виновников мероприятия, выпили. Мне, типа как уже вполне взрослой, даже налили шампанское, которое я и осушила одним глотком. Лерка, отпив немного, как обычно, в своей любимой манере зашипела: — С ума сошла?! Это был твой первый и последний бокал за сегодня! Олег, не увидевший моей выходки, приподнял брови и недоуменно спросил: — Вы о чем? — А ты не видел?! — тут же отозвалась овца. — Да она бокал с шампанским одним махом выпила! Я тяжело вздохнула — началось... После выпитого в голове слегка загудело — вот что люблю в алкоголе, так это похуизм, который он пробуждает. Я тяжело взглянула на Леру. — Тебе с твоими тараканами тоже выпить бы не мешало — глядишь, получилось бы тогда тебя, наконец-то, в дурку сдать, а то ты уже так всех тут зае... замучила, — под пристальным взглядом Олега вовремя спохватилась я, мигом исправив чуть не вырвавшийся мат. Толян, не сдержавшись, заржал. Блюдца снова дали о себе знать — тут же появились на лице. — Еще одно слово, и я... — Лер, может, хватит? — спокойный голос старшего брата прервал дебильные угрозы. Теперь все взгляды сконцентрировались на нём, раньше ещё никто не пытался осадить эту идиотку. — У ваших родителей годовщина, а вы... — Ты её защищаешь?! — пораженно глядела на брата сестрица и, будто не веря, мотала головой в стороны. Я тоже ей чуть не замотала, поняв, что Олег реально меня защищает. Охренеть, я, вроде как, виновата? Или нет? — Я никого не защищаю, вы можете хоть один вечер просидеть без пререканий? К чему опять этот детский сад? Психанув, Лерка, резко встав, вышла из-за стола, прихватив с собой клатч, направилась в дамскую комнату. Её не было минут пятнадцать — за это время мы преспокойненько поели. Марк расспрашивал Олега о перспективах работы в Лондоне, о политической ситуации в стране. Олег легко отвечал и тепло улыбался, вспоминая дом. Толька снова залез в аську и через пару секунд озабоченно затыкал кнопочками. Подошедший официант, как и положено обслуживающему персоналу, незаметно убрал лишние тарелки, перед этим наполнив мой фужер до краев шампанским. Вряд ли он решился бы это сделать, зная, сколько мне лет, но сидеть с двумя взрослыми парнями в красивом платье было очень выгодно — это удачно скрывало мой возраст. Я, недолго думая и поднимая свой бокал за очередной тост, отпила половину. Олег, заметив это, слегка покачал головой с серьёзным взглядом, но вовремя отвлёкший его вопрос Леркиного кавалера заставил того вновь отвернуться, что дало мне возможность допить остатки шампанского. В голове приятно зашумело с новой силой, отгоняя тем самым прежние неприятные мысли. Начался медленный танец, и в середину зала вышли мать с отцом. Сегодня они оба выглядели очень красиво, отец кружил свою даму в вихре вальса. В конце танца зал зааплодировал. И вот всё бы ничего, но за столик снова вернулась Лера. Она, кинув взгляд на мой пустой бокал, злорадно ухмыляясь, села. Ой, дура — не могу. Зазвучал второй медляк — уже для всех присутствующих, ну, правильно, тут же все парочками почти пришли. Я взглянула на Марка, который под пристальным и тяжёлым взглядом сестрицы тут же пригласил её на танец. Перевела взгляд на Олега — тот, на миг посмотрев в мою сторону, отвернулся, чуть наклоняя голову, словно спрятаться захотел. Не выйдет — двух бокалов шампанского для храбрости вполне хватило, чтобы под столом задеть его ногу своей, заставив тем самым снова взглянуть на меня. Я, чуть склонив голову, заулыбалась ему, стреляя глазками в сторону танцпола. Он, чуть натянуто улыбнувшись, наконец-то спросил: — Ну что, потанцуешь со старшим братом? — последнее словосочетание он сказал как-то слишком напористо, как будто специально обращая внимание именно на это. Но моё внимание сейчас было достаточно рассеянным для того, чтобы ещё с большей улыбкой кивнуть ему и вложить свою руку в его протянутую ладонь.