The Missing/Пропавший

Это маленький конференц-зал, спрятанный от посторонних взглядов в подвале мэрии, с полосовым светом, жужжащим где-то на потолке, и явным недостатком естественного освещения. Он размером лишь с четверть того, в котором мы в первый раз обращались к Билли, спустя сорок восемь часов после его пропажи. В отличие от первого обращения, во время которого каждый из тех пластмассовых стульчиков для пикника, стоявших в линию напротив нас, был занят, сейчас всего с полдюжины журналистов и фотографов сидели здесь. Большая их часть уставилась в телефоны. Взгляд они подняли только в тот момент, когда мы вошли внутрь за Форбсом, но потом опустили снова. Некоторые тут же принялись строчить что-то в своих блокнотах.       Миссис Уилкинсон выглядит угрюмой в своём светло-сером свитере и брючном ансамбле, в то время как Мистер Уилкинсон выглядит неприветливо и рассеянно в этом тёмном костюме, брючина которого безнадёжно испорчена чем-то наподобие земли или масла. Я не имею ни малейшего представления о том, что они пишут. Я выясню это завтра, уже представляю себе это. Не могу найти в себе силы, чтобы начать читать газеты, в частности их онлайн-версии с ужасающими, осуждающими комментариями внизу, но знаю, что их прочтёт Марк. Он уткнётся в них с головой, рыча и заклиная последними словами, бурча себе под нос что-то про 'этих чёртовых идиотов'. Я не знала, что обоюдоострый меч телевизионного внимания направится в нашу сторону, когда исчезнет Билли. Я была искренне благодарна им за то, что они сделали произошедшее общедоступным — мы оба были благодарны, ведь чем больше внимания привлечёт история Билли, тем лучше — но я не была готова к шквалу осуждающих домыслов и критики, вызванной нашими действиями. Я выглядела нездорово бледной и потерявшей рассудок от горя — такими были слова большей части журналистов, описывавших меня в течении первой пресс-конференции. Марка же преподнесли как безучастного и замкнутого. Он не был замкнут — он был до ужаса испуган, мы оба были испуганы. Но пока я дрожала, переплетая пальцы под столом, Марк сидел спокойно, с прямой спиной, положив руки на колени и вперившись взглядом в огромные часы с орнаментом, висевшие на стене напротив. В какой-то момент я потянулась к его руке и обхватила её поверх его пальцев. Он так и не посмотрел на меня, пока не закончил своё обращение. Тогда я чувствовала себя уязвлённой, но позже, в безопасности нашей гостинной, он объяснил то, как сильно хотел заставить меня почувствовать облегчение в ту секунду, но не мог позволить себе этого. — Ты знаешь, каким образом я борюсь с напряжением, — сказал он. — И я должен был закончить свою речь без провалов. Если бы я дотронулся до тебя, если бы я только взглянул на тебя в тот момент, я бы сдался. А я не мог этого сделать, только не тогда, когда я должен был сказать нечто действительно важное. Ты можешь меня понять, не так ли? Я могла и не могла одновременно, но я завидовала его способности блокировать мысли и чувства, с которыми он не хотел иметь дела. Мои эмоции не могут быть запертыми в коробочки, спрятанные внутри моей головы. Они беспорядочно путаются и смешиваются между собой, как пряди нитей на дне вышивальной корзины моей прабабушки. И одна из этой путаницы мыслей, та, что проходит через всё, та нить, что обернулась вокруг моего сердца, гласит: 'где же Билли? ' — Клэр? — сказал Форбс, — Они готовы услышать твоё заявление прямо сейчас. Телевизионная камера появилась в проходе, проходившем между рядов из пластиковых стульев. Её объектив направлен мне в лицо. Ещё несколько недель назад мы решили, что я буду одна во время обращения.  — Публика реагирует куда более благосклонно, когда этим занимается мать. — сказал Форбс. Он не упомянул об отвратительных комментариях, появившихся в Интернете после того, как Марк выступил с обращением шесть месяцев назад. Комментариев вроде: За всем этим стоит отец. Он не показывает никаких эмоций. и Готов биться об заклад, что это был папа. Всегда так и происходит. — Готова? Шериф Форбс спрашивает снова, и в этот раз я сажусь на стул ровнее и делаю глубокий вдох носом. Я могу чувствовать аромат лосьона после бритья, принадлежащий Форбсу, и слабый запах моторного масла, исходящий от Марка, сидящего с другой стороны от меня. Я могу ощущать то, как он смотрит на меня, но я не оглядываюсь, чтобы посмотреть на него перед тем, как беру в руки подготовленную речь, оставленную на столе, стоящим прямо передо мной. Я могу это сделать. Я больше не нуждаюсь в руке, сжимающей моё колено. — Уже шесть месяцев, — говорю я, смотря прямо в объектив, — как в четверг, пятого февраля, мой младший сын Билли исчез из нашего дома в Ноуле, на юге Бристоля. Ему было всего пятнадцать. Он взял с собой свой школьный рюкзак и телефон, и, вероятно, он был в джинсах, кроссовках фирмы Nike, чёрной куртке от Syperdry и бейсбольной кепке NYC… — я запнулась, зная, что большинство журналистов ерзают на своих местах, перестав строчить в блокнотах. Марк, сидевший позади меня, прочистил горло, издав низкий звук, и Форбс наклонился вперёд, поставив локти на стол. — Мы все очень скучаем по Билли. Его исчезновение оставило зияющую дыру в нашей семье, которую ничто не сможет заполнить, и… — мои глаза прикованы к камере, но в этот момент я чувствую странное волнение в конце комнаты. Какой-то мужчина борется с кем-то в дверном проёме. — Билли, если ты это видишь, то, пожалуйста, дай знать. Мы любим тебя очень, очень сильно и ничто не способно этого изменить. Если ты не хочешь звонить именно нам, то, пожалуйста, просто доберись до ближайшего полицейского участка или свяжись с одним из твоих друзей. Режиссёр, стоящий рядом с оператором, трогает его за плечо и делает ему знак, махнув рукой к задней части комнаты. Камера отворачивается от меня в тот момент, когда от дверного проёма разносится крик. — Отойдите от меня! У меня есть право быть здесь! Я имею право говорить!