Недостойные искупления

Кингс-Кросс, сентябрь 1996 года Холодный сентябрьский ветер рвал клубы пара из трубы Хогвартс-экспресса, смешивая их с криками радостных школьников, визгом сов и грохотом багажных тележек. Шарлотта стояла в стороне от этого оживления, наблюдая, как группа второкурсников напротив делится шоколадными лягушками, их лица светятся беззаботным весельем. Они смеялись над какой-то глупостью, толкая друг друга локтями — обычные дети, играющие в обычные школьные игры. А она… она крепко держала за ручку чемодан с выцветшим гербом вымирающего Рода. Теодор, стоя в привычных трёх шагах от неё, с холодной точностью сверял список ингредиентов для зелья. Его пергамент был исписан аккуратным почерком — ровные строчки, идеальные интервалы. Так мог писать только человек, для которого контроль был всем. Луна Лавгуд, протискиваясь мимо с коробкой странно мерцающих пирожков, задумчиво смотрела сквозь Шарлотту, словно видя нечто за её спиной. Её светлые проницательные глаза остановились на паре. В памяти всплыл образ: дождливый июньский день и брошенные в урну увядшие фиалки. Как будто ничего и не изменилось, — пронеслось в её голове тихим эхо, — Как два призрака на старом портрете… Внезапный грохот прервал её мысли. Щуплый первокурсник в мантии большой не по размеру споткнулся о чемодан Гойла. Его старый кожаный саквояж распахнулся, рассыпав по платформе книги и пергаменты. Мальчик рухнул на колени, лихорадочно хватая разлетевшиеся вещи. Теодор, оторвавшись от своего списка с выражением лёгкого раздражения, заметил, как у ног что-то блеснуло. Он наклонился с грациозной небрежностью, поднимая потускневший серебряный медальон на грубой бечёвке. Время почти стёрло гравировку, но если приглядеться, можно было разглядеть амбисфену — двуглавую змею с характерной царапиной вместо правого глаза. — Ваш? — Его голос звучал ровно, без эмоций, когда он протягивал находку. Даже не всмотревшись. — С-спасибо, сэр! — Мальчик вцепился в подвеску с такой силой, будто это была последняя нить, связывающая с погибшей семьёй. Пальцы дрожали, когда он прижимал медальон к груди. Шарлотта почувствовала внезапную острую боль под рёбрами — будто невидимое лезвие пронзило её. Пальцы машинально потянулись к медальону, скрытому под одеждой, нащупывая знакомые очертания, но холодный металл не принёс облегчения. Она перевела взгляд на свой чемодан. Позолоченная двуглавая змея Уилкисов тускло поблёскивала, как и все её детские воспоминания. Когда-то она называла её Зильдой, воображая, что одна голова видит прошлое, другая — будущее. Теперь она знала правду — обе головы видели только кровь и боль. — Нотт играет в няньку? Готовится к отцовству? — Язвительный голос Панси Паркинсон прозвучал совсем рядом. — Меня больше интересует эта новенькая, — холодно добавила Дафна Гринграсс, оценивающе оглядывая Шарлотту. — Кто она такая? Шарлотта сделала вид, что не слышит. Её внимание было приковано к Теодору и тому мальчишке. Что-то в этом медальоне… Пазл не складывался, оставляя после себя только тревожное ощущение. Теодор кивнул первокурснику чисто автоматически и резко повернулся к Шарлотте. Впервые за день он смотрел на неё прямо. В его болотных глазах не было ни тепла, ни интереса — только привычное нетерпение. — Поезд отправляется через семь минут, — его голос звучал, как всегда, ровно и бесстрастно. — Если не хочешь лететь в Хогвартс на метле в одиночестве — займи купе. Отец велел проследить. Он развернулся и пошёл к вагону, не оглядываясь. Не заметив, как Шарлотта на мгновение замерла, глядя вслед худенькой фигурке в мантии не по размеру. Гудок паровоза прорезал воздух. Шарлотта вздрогнула, словно очнувшись от транса. В последний раз скользнув взглядом по потускневшему медальону на шее мальчишки, она направилась к указанному вагону. Большой Зал Хогвартса, сентябрь 1996 года Шарлотта стояла среди первокурсников. Они толкались, перешёптывались, с восторгом разглядывали парящие свечи и звёздное небо под потолком. Один мальчуган даже попытался заговорить с ведьмой, но, встретившись с её ледяным взглядом, тут же ретировался. Она не принадлежала их миру — миру, где ещё можно бояться привидений и верить, что самое страшное на свете — это плохая оценка по Зельям. — Эдриан Финч! Тот самый мальчик с медальоном робко шагнул вперёд. Шляпа едва коснулась его головы, прежде чем выкрикнула: — Когтевран! Шарлотта едва заметно скривила губы. Финч. Грязнокровка. Значит, медальон — просто случайность. Он проходил мимо, направляясь к своему столу, когда профессор МакГонагалл продолжила вызывать новичков. Несколько имён прозвучало одно за другим, сливаясь в общий поток ожидания и волнения. Зал аплодировал новым Пуффендуйцам и Гриффиндорцам. Затем голос профессора вновь чётко прозвучал под сводами: — Шарлотта Уилкис! Эдриан Финч, уже сидевший за столом Когтеврана, резко обернулся, глаза расширились. Его губы беззвучно повторили: «Уилкис?» Но Шарлотта уже шла к табурету, её осанка была прямой, взгляд устремлён вперёд, минуя любопытные лица. Шляпа коснулась её волос — и тут же зашептала прямо в ухо: О, интересно… Амбиции и жажда. Но не просто власти, а разрушения. Жажда мести. Ты уже давно сделала выбор, не так ли? — Слизерин! — прокричала шляпа, не успев даже как следует опуститься на голову. Слизеринский стол взорвался вежливыми аплодисментами. Дафна Гринграсс кивнула, оценивающе скользнув взглядом по траурному платью. Панси Паркинсон что-то шепнула Блезу Забини, и тот усмехнулся. Но настоящий взрыв случился за гриффиндорским столом. — Уилкис?! — Голос Гермионы Грейнджер прозвучал резко, перекрывая шум. — Ты дочь Кассиуса Уилкиса? Того самого, что пытал маглорождённых?! Тишина воцарилась в зале. Даже Дамблдор приподнял брови. Все взгляды устремились на Шарлотту, которая как раз направлялась к слизеринскому столу. Она остановилась, медленно повернулась к Гермионе. Её лицо застыло, как маска, но в глазах плескался холодный огонь. — Мой отец, — её голос был тихим, но твердым, заставляя прислушиваться, — был моей семьёй, — она сделала небольшую, но выразительную паузу. — И память о нём не должна быть потревожена в таком тоне. Никем. Гермиона побледнела, губы её дрогнули от возмущения. — Он был маньяком! Он пытал людей! — Грейнджер! Довольно! — рявкнул Снейп, резко вставая. Шарлотта не повысила голос: — Ты не знала его. И не тебе судить о том, что было. Её взгляд мазнул по Гермионе с презрением, но без явного вызова. Уилкис не назвала её «грязью», не встала на сторону Тёмного Лорда открыто. Она лишь защитила неприкосновенность памяти семьи и показала, что считает Грейнджер не имеющей права на такие обвинения. Затем, не дожидаясь ответа, новоиспеченная слизеринка спокойно, с достоинством продолжила путь к факультетскому столу. Гриффиндоры зашумели. Гарри потянулся за палочкой. Но Дамблдор мягко ударил ложкой о бокал, и звук, похожий на колокол, вернул студентов на свои места. — Продолжим. — Его тон был спокойным, но не допускал возражения. Шарлотта молча заняла свободное место, Теодор Нотт, сидевший неподалёку, наблюдал за ней с пристальным, необычным для него интересом. Через пару минут, когда внимание зала переключилось на нового ученика, он незаметно сунул ей под столом свёрнутый пергамент. Уилкис развернула его ради одной короткой строчки: «Ты получишь то, чего жаждешь в ночь Лунного Затмения» В глазах Шарлотты мелькнуло что-то дикое, почти ликующее, но лишь на мгновение. Она быстро овладела собой. — Наконец-то. — шёпот был больше похож на выдох облегчения, чем на радость. Теодор подался вперед, делая вид, что поправляет салфетку. — Ты уверена? — спросил он тихо, его взгляд был осторожным, изучающим. — То, чего ты хочешь… это необратимо. Шарлотта, не глядя на жениха, взяла нож. Её движения были точными и плавными, когда она стала нарезать ростбиф. Кусок за куском, аккуратно, но с какой-то методичной отстранённостью. Кровь сочилась из мяса, смешиваясь с подливкой. — Ножи существуют, чтобы ими резать, Теодор, — ответила она так же тихо, её голос был ровным, но в словах чувствовалась сталь. — Сомневаться в их предназначении — значит признать, что ты не готов держать их в руках. Теодор откинулся на спинку скамьи. Он больше не стал ничего говорить. Снейп, наблюдавший за этой сценой со своего места, сжал кулаки под столом. В этом холодном расчёте, в этом умении наносить удар словами, не раскрывая всех карт, было что-то новое и очень опасное. Дамблдор же смотрел на Шарлотту как на раненого зверя, которого ещё можно спасти. Как смотрел раньше на самого Северуса. Но Шарлотта не хотела спасения. Она хотела лишь крови.