Недостойные искупления

Хогвартс, октябрь 1996. Дни слиплись в однообразную, тягучую массу. Уроки превратились в пытку ожиданием. Каждое утро начиналось с напряжённого вздоха и навязчивой мысли: Полнолуние прошло. Где задание? Когда? Неопределенность изматывала сильнее, чем тупая, ноющая боль под повязкой на левом предплечье, скрытой под манжетом. Профессор Снейп, казалось, чувствовал нетерпение Шарлотты; его чёрные, проницательные глаза задерживались на девушке дольше обычного, но губы оставались сжаты. Ни слова. На Трансфигурации профессор МакГонагалл требовала невозможного — сосредоточиться на превращении ежа в подушку, когда внутри клокотала ярость от бездействия. Шарлотта сжимала палочку так, что костяшки белели, но это не помогало. Рядом Нотт с холодной точностью выполнял трансфигурацию любого уровня с первой попытки. Его подушка выглядела безупречно квадратной. Парень даже не взглянул в сторону невесты, погружённый в конспектирование чего-то на полях учебника — вероятно, усложнённой вариации заклинания. Чудик, — мелькнуло у неё. С безупречными манерами и душой лабораторного сумасшедшего, вечно погружённого в рецепты зелий и теоретические выкладки. Большой Зал, октябрь 1996. Стычки с Панси Паркинсон стали частью фонового шума, надоедливого и рутинного. Инициатива всегда исходила от старосты факультета, подначиваемой траурной бледностью Дафны Гринграсс. Стол Слизерина разрывался от сдержанных шепотков и холодных взглядов. Шарлотта ела с концентрацией хищной птицы. Ее движения были выверены, но в них чувствовалась не врожденная привычка, а заученная до автоматизма техника. Панси, сидевшая напротив, наблюдала за новенькой с притворным интересом, играя вилкой. — Уилкис, ну что, выучила наконец все приборы, которыми нужно пользоваться в приличном обществе? — громко спросила брюнетка, заставляя Блейза Забини оторваться от тарелки. — Или продолжаешь есть руками, как принято в твоей американской деревне? Дафна Гринграсс прикрыла рот рукой, издавая тихий, одобрительный смешок. Теодор, сидевший рядом со Шарлоттой, не отрывался от книги о свойствах лунного камня в сложных эликсирах, но его пальцы замерли на странице. Девушка медленно подняла на Панси взгляд. В её глазах не было ни злости, ни смущения — лишь ледяное спокойствие. — В моей американской деревне принято съедать тех, кто много болтает. — Голос Шарлотты был тихим и ровным, но его прекрасно было слышно. — И ты права, при этом совершенно не обязательно пользоваться вилкой и ножом. Паркинсон на мгновение опешила, но быстро собралась, фыркнув:— Остроумие дикаря. Как мило. Уилкис вернулась к своей тарелке, будто ничего не произошло. Теодор перелистнул страницу, не проронив ни слова. Только Драко Малфой, сидевший поодаль, раздраженно вздохнул — этот глупый девичий спор отвлекал его от куда более важных мыслей. Пустой коридор Хогвартса, октябрь 1996. В темном коридоре, освещенном лишь чадящими факелами, Шарлотта возвращалась в подземелья. Ее черное траурное платье сливалось с тенями. Она не заметила, как из-за поворота появилась Панси, явно поджидавшая свою жертву. Надменная аристократка намеренно резко прошлась плечом по плечу Шарлотты, сделав вид, что не заметила однокурсницу в полумраке. — Ой, извини! — фальшиво воскликнула Паркинсон, оглядывая новенькую с насмешливым сожалением. — Твое мрачное одеяние просто впитывает свет. Навевает такую скуку. Напомню, Уилкис, что у многих кто-то умер. Или смерть родных — единственное, что делает тебя хоть сколько-то заметной? Шарлотта остановилась, выпрямив спину. Она медленно повернулась к сопернице. В её глазах, казалось, сконцентрировалась вся тьма этого коридора. — Говорить о том, чего не понимаешь, всегда легко, Паркинсон. И это — единственный и главный признак огромной, поистине вселенской глупости. Уилкис не стала ждать ответа, развернулась и ушла, оставив противницу одну в коридоре с неприятным ощущением, будто её оскорбление не достигло цели, а отскочило от каменной стены. Гостиная факультета Слизерин, октябрь 1996. Панси развалилась на кожаном диване, листая очередной модный журнал. Неподалеку молча сидел Теодор, уткнувшись в пергамент с чертежами звездных карт. Ведьма говорила в пространство, но явно пыталась привлечь внимание одного конкретного слушателя. — Смотри, какая диадема, — томно протянула слизеринка. — Истинная красота должна иметь должное обрамление. — Брюнетка бросила выразительный взгляд на Шарлотту, которая устроилась у камина с книгой. — Не понимаю, как кто-то может найти привлекательным что-то настолько невыразительное. Ни изящества, ни шарма. Одна только мрачность. Шарлотта медленно закрыла книгу. Она поднялась и, не спеша, подошла к дивану. Её лицо было невозмутимой маской. Девушка посмотрела на Панси, потом на молчавшего Теодора, и обратно на соперницу: — Сила и настоящее величие, Паркинсон, куда значимее идеальных локонов, — тихо, но четко произнесла она. — Если ты до сих пор этого не поняла… — Шарлотта сделала маленькую, почти незаметную паузу, а затем левой рукой, той самой, на которой под рукавом пылала Темная метка, поправила прядь волос. Мантия сдвинулась на полдюйма, и староста на мгновение увидела край черной татуировки на бледной коже. — то мне даже отчасти тебя жаль. И я искренне завидую твоей способности жить в таком приятном, поверхностном неведении. Паркинсон замерла, её глаза расширились от шока и внезапно нахлынувшего страха. Она не ожидала такого. Её взгляд метнулся к Нотту, но тот, не поднимая глаз от чертежей, лишь тяжело вздохнул, будто устав от всей этой бессмысленной суеты. Шарлотта опустила руку, мантия скрыла метку. Она больше не смотрела на побледневшую Панси, развернулась и вышла из гостиной, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня в камине. Хогсмид, октябрь 1996. Хогсмид встретил студентов шумной, почти неестественной веселостью. Воздух, холодный и прозрачный, звенел от смеха, криков торговцев и гула десятков голосов. До Шарлотты этот гвалт доносился словно сквозь толстое стекло — приглушенный, не имеющий к ней никакого отношения. Девушка шла, погруженная в себя, в тщетной попытке уловить в толпе знак, послание, любой намёк на скорое задание. Теодор шёл рядом, соблюдая дистанцию в три шага. Его учтивость была безупречной и абсолютно механической. Молодой волшебник ловко придерживал низко склонившуюся ветку ивы, чтобы та не хлестнула Шарлотту по лицу, открывал перед ней дверь в очередной магазин, пропуская вперёд. Движения парня были выверены, как математическая формула. — «Фолианты и Свитки», «Три Метлы» или, возможно, музыкальный магазин «Доминик Маэстро»? — поинтересовался Нотт своим ровным, бесстрастным голосом, как будто перечислял ингредиенты для зелья. — Мне всё равно, — так же спокойно ответила Шарлотта, окидывая взглядом пеструю толпу. Её зрение ненадолго сфокусировалось на группе гриффиндорцев, которые тут же замолчали, провожая её настороженными взглядами. Пара свернула за угол и неожиданно уперлась в яркую, залитую солнцем витрину «Сладкого Королевства». Брюнет снова открыл дверь. Шарлотта на мгновение задержалась на пороге, морщась от нахлынувшего приторно-сладкого воздуха, пахнущего сахарной ватой, шоколадом и карамелью. Внутри её глазам, привыкшим к полумраку и сдержанным тонам, было неуютно от обилия кружевных салфеток, ярких бантов и сияющих разноцветных склянок с леденцами. Шестикурсник без слов отодвинул для неё стул у столика в углу, заказал у веснушчатой официантки два фруктовых чая и уселся напротив. Его пальцы сплелись в замок на столешнице. — Ты освоилась в Хогвартсе? — спросил он, выполняя светский долг. Вопрос показался Шарлотте настолько абсурдным, что уголки её губ дрогнули в кривой улыбке. Он что, слеп? Он же видел ежедневные стычки с Панси, язвительные взгляды гриффиндорцев, холодное отчуждение на собственном факультете. — Всё в порядке, — сухо ответила ведьма. — Программа в Салеме немного отличалась, но я быстро привыкла. — Почему ты не училась в Ильверморни? — поинтересовался Теодор, разглядывая узор на своей чашке. — Это же логичнее. Вопрос повис в воздухе. Шарлотта ощутила легкий укол. Её пальцы нервно забарабанили по скатерти. Она опустила взгляд, делая вид, что поправляет складки на платье. — Так вышло, — голос прозвучал чуть резче. — На то были веские причины. Теодор внимательно следил за её руками, за тем, как они замерли, а затем снова начали мелко постукивать. Он наблюдал, как всегда, словно изучая интересное, но пока не до конца понятное явление. — Ты умеешь играть на фортепиано? — неожиданно спросил парень. Шарлотта расхохоталась. Резкий, лающий звук, совершенно неуместный в этой сладкой сказке, заставил некоторых третьекурсников за соседним столиком обернуться. В голове всплыли воспоминания. Руки, ловко орудующие ножом, потрошащие рыбу на берегу холодного океана. Руки, сжимающие палочку в поединке, из которого она всегда выходила победителем. Руки, которые уже научились творить очень тёмную магию. — Мать не учила меня французскому и игре на инструментах, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сожаления. — И я совсем не жалею об этом. Чай остывал. Нотт молча достал из внутреннего кармана мантии маленький флакон из тёмного стекла с серебристой, мерцающей жидкостью внутри и поставил его перед невестой. — Это тебе, — пояснил молодой волшебник, не глядя на собеседницу. — Собственный рецепт. Должно помочь с болью и процессом заживления, — Теодор намекал на Метку. Шарлотта с интересом покрутила в руках флакон. Стеклянный пузырек ещё хранил тепло его тело. Уилкис не сомневалась в эффективности снадобья. — Ты кажется в этом действительно талантлив, — признала она с усилием, это была сухая констатация факта. Пока Уилкис отхлебывала остывший чай, ее спутник принялся увлеченно чертить на бумажной салфетке сложные схемы лунных фаз и траектории планет. Шарлотта была так погружена в свои мысли, всё в том же томительном ожидании приказа, что машинально потянулась к салфетке уже исписанной формулами, чтобы вытереть губы. — Чернила могут быть токсичны! — в голосе Теодора впервые за весь день прозвучала настоящая, не наигранная эмоция — легкое раздражение учёного, видящего, как его расчёты вот-вот будут испорчены. Шарлотта остановила руку. Она не планировала его обидеть, и почему-то сейчас ей показалось важным это донести. — Я не хотела испортить твои записи, — сказала она ровно. — Я просто была невнимательна. Слизеринец кивнул, уже успокоившись, и отодвинул исписанную салфетку, принимаясь за чистую. Шарлотта наблюдала за ним, за его полной погруженностью в свой мир чисел и звёзд. Ей всё ещё было непонятно, как можно добровольно стоять в стороне от надвигающейся бури, но она уже начинала смутно признавать его право на этот выбор. По крайней мере, его мир, в отличие от мира Панси, был построен на чём-то реальном, а не на блестящем фантике. Обратная дорога в Хогвартс была молчаливой. Ветер усилился, гоняя по небу рваные облака. Шарлотта шла, закутавшись в мантию, и ловила себя на мысли, что холодный, рациональный ум Теодора Нотта больше не вызывает у неё прежнего раздражения. Она незаметно сократила дистанцию между ними с трёх шагов до полутора. Он не отодвинулся. Они шли рядом через темнеющие поля, и Шарлотта с неожиданной ясностью осознала, что привыкает к нему. К его странностям, к его отстраненности, к его молчаливой заботе. В конце концов, однажды они действительно станут самыми близкими друг для друга людьми. Пусть и только потому, что другого выбора у них не было.