Недостойные искупления

Хогвартс, декабрь 1996 года. С того дня Эдриан Финч превратился для Шарлотты в навязчивую идею, живое воплощение позора, которое, казалось, нарочно преследовало её. Первокурсник попадался на каждом шагу: сгорбленная, сутулая фигурка в слишком большой мантии, которая замирала и отводила взгляд, едва заметив Шарлотту. И каждый раз при виде этого страха и жалкой покорности в Уилкис закипала новая волна ярости. Девушке необходимо было задеть Эдриана, унизить, доказать ему и самой себе, что она всё ещё та, кем должна быть — чистокровная волшебница, преданная идеалам Тёмного Лорда, а не какая-то сентиментальная магглолюбка. Дверь из кабинета зельеварения распахнулась, выпуская поток слизеринцев. Шарлотта вышла одной из первых, её мысли были заняты сложной формулой, которую профессор разбирал с ними на лекции. Пока на глаза не попался Финч, склонившийся над книгой у стены, явно ожидавший начала своего урока. Не замедляя шага, Шарлотта резко толкнула его плечом, заставив отлететь в сторону. — С дороги, щенок, — бросила она через плечо, не глядя на когтевранца, и двинулась дальше. Теодор Нотт, выходивший следом, на мгновение задержал взгляд на невесте, а затем перевёл его на быстро оправившегося первокурсника. Брови юноши приподнялись в лёгком недоумении. Эта вспышка грубости была нехарактерна для Шарлотты — та предпочитала холодное, точное вербальное уничтожение. Почему именно этот ничем не примечательный ребёнок удостоился такого пристального и агрессивного внимания?

***

В другой раз Шарлотта увидела Эдриана в библиотеке, где он робко тянулся за томом с верхней полки. Проходя мимо, она громко, на весь почти пустой зал, поинтересовалась: — Грязнокровкам теперь разрешили трогать книги? Ты даже с их помощью никогда не поймешь настоящей Магии! Эдриан покраснел до корней тёмно-русых волос и, бросив фолиант, сбежал. Теодор Нотт, тщетно искавший редкую книгу в дальней секции, стал невольным свидетелем сцены. Теодор наблюдал, как гнев Шарлотты обрушился на беззащитного первокурсника, и впервые уловил закономерность в её поведении. Парень заметил, как сгорбленная поза Эдриана, тёмно-русые волосы и тоска в глазах странным образом отзеркалили фигуру самой Уилкис. Брюнет почти сделал шаг вперёд, когда Шарлотту окликнула мадам Пинс: — Мисс Уилкис! В библиотеке положено соблюдать тишину! Американка резко развернулась и стремительно вышла из зала вслед за Финчем, оставив Теодора размышлять над увиденным. Слизеринец окончательно убедился — агрессия невесты не была случайной. Это стало слишком явным, чтобы остаться незамеченным для проницательного взгляда Нотта.

***

Самый яркий инцидент произошёл у теплиц. Эдриан, увлекшись снежковой битвой с однокурсниками, не разглядел приближающуюся фигуру старшекурсницы и запустил снежком прямо за воротник ее мантии. Ледяной ком, скользнувший по коже, заставил Шарлотту вздрогнуть и издать сдавленное ругательство. — Ты вообще смотришь по сторонам? — ее голос, резкий и злой, прорезал морозный воздух. — Или у таких выродков как ты даже зрение работает через раз? Убирайтесь, живо! Уилкис застыла перед стайкой когтевранцев, тяжело дыша. Ее лицо исказила гримаса ярости. Эдриан, смертельно бледный, с огромными испуганными глазами, бессмысленно открывал и закрывал рот, отступая назад. Именно в этот момент из-за угла теплицы вышли Панси Паркинсон, Дафна Гринграсс и Милисента Булстроуд. Староста Слизерина замерла, ее цепкий взгляд скользнул с разъяренной Шарлотты на перепуганного первокурсника. Внезапно в глазах Панси вспыхнуло понимание — за все недели травли ей ни разу не удавалось вывести Уилкис из себя настолько сильно, насколько это случайно получилось у ничем не примечательного Финча. — Вот это да, — прошептала Паркинсон, не скрывая удовлетворения. Милисента Булстроуд, стоявшая чуть поодаль, хрипло рассмеялась: — Похоже, ты нашла её слабое место. Дафна одобрительно кивнула, прикрыв рукой улыбку. Панси не сводила глаз с Шарлотты, которая продолжала стоять, содрогаясь от гнева. Уголки её губ тоже тронула ухмылка. — Она что-то скрывает, — тихо сказала Паркинсон, поворачиваясь к подругам. — И я клянусь, что раскопаю этот позорный секрет и выставлю на всеобщее обозрение. А в замке, у окна своего кабинета, стоял Северус Снейп. Профессор наблюдал за разворачивающейся сценой, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине черных глаз пряталось разочарование. Он дал Уилкис задание сохранять тайну, а девчонка собственным поведением только привлекала к ней внимание. Ее ярость была понятна, но эмоции грозили разрушить все. Профессор видел, как замерла Паркинсон с подругами, и понимал — зерно любопытства уже упало в плодородную почву. Оставалось лишь ждать, что именно из него прорастет. Кабинет профессора Снейпа, ноябрь 1996. Вызов пришёл на следующий день. В этот раз Шарлотта вошла в кабинет декана с напряжённой решимостью. Происшествие с Финчем, кажется, осталось позади. Она загнала свой стыд глубоко внутрь, и теперь вновь жаждала действия — настоящего, кровавого, того, что принесёт славу и признание. Кабинет был окутан привычным полумраком, но на этот раз Снейп не стоял у камина. Он сидел за массивным столом, углубившись раскрытый том с потёртым переплётом. Профессор поднял на неё взгляд, и его чёрные глаза казались ещё более непроницаемыми, чем обычно. — Мисс Уилкис, — произнёс Снейп, откладывая в сторону перо. — У Лорда есть для вас задание. Высокой важности. Сердце Шарлотты забилось чаще. Наконец-то. Она выпрямилась, готовая к приказу, который оправдает все её ожидания. — Мальфой работает над одним проектом, — продолжил Снейп, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Его задача требует концентрации и отсутствия вмешательства. Ваша — обеспечить ему безопасность. Стоять на страже и не допускать туда никого постороннего. Снейп замолчал, давая осознать сказанное. Шарлотта не могла произнести ни слова. Сначала она просто не поняла. Стоять на страже? Пока Драко Малфой, чьё имя все шептали с испуганным почтением, но чья слабость и нерешительность были очевидны, возится с каким-то шкафом? — Профессор, — её голос прозвучал сдавленно, — я готова на большее. Я могу сделать то, что не под силу другим. Я не боюсь… — Именно поэтому вам и поручено страховать Малфоя, — холодно оборвал пререкания Снейп. — Ваша преданность не вызывает сомнений. Но преданность проявляется и в дисциплине, и в умении подчиняться приказам, какими бы незначительными они вам ни казались. Мальфой должен закончить работу. Вы — гарант того, что ему ничего не помешает. В тоне волшебника не было места возражениям. Это было не предложение, не возможность проявить себя, а унизительная, скучная обязанность. Нянька при капризном аристократе. В груди у Шарлотты что-то оборвалось. Горячая волна разочарования и обиды подкатила к горлу. Её не ценят. Считают недостаточной для настоящего дела. Доверяют лишь роль сторожа, пока другие вершат историю. Уилкис машинально кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла из кабинета. В коридоре к горлу подкатила тошнота. Девушка прислонилась лбом к прохладной стене и закрыла глаза. Перед ней всплыл образ матери. Не той холодной, отстранённой женщины, которой она стала в последние годы под давлением страха, а прежней — с тёплыми руками, пахнущими полынью и сушёными яблоками. Та женщина никогда не позволила бы, чтобы её дочь использовали как грубую силу. Она бы сумела найти слова утешения или просто молча обняла, и от этого стало бы легче. Как же Шарлотта по ней скучала. Выручай-комната, ноябрь 1996. Вечером того же дня Уилкис отправилась к Выручай-комнате. Драко был уже там, бледный и напряжённый. Он кивнул ей, не скрывая раздражения от необходимости делить с кем-то свой секретный проект. — Просто никого не впускай, — буркнул Малфой, скрываясь за дверью. И Шарлотта осталась одна в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, скрытая дезиллюминационными чарами, и чувствовала, как её амбиции и ярость медленно уступают место горькому, унизительному пониманию. Её место было не на передовой, не в гуще битвы. Её место было здесь — на побегушках у тех, кто оказался нужнее.

***

Следующие вечера слились в череду унылых, монотонных дежурств. Выручай-комната принимала их в свои пыльные, полумрачные объятия, и каждый раз, когда стена растворялась, Шарлотту охватывало чувство глухого раздражения. Теперь она сторожила уже внутри, в самом сердце хаотичного лабиринта из забытых вещей. Снейп счёл, что внешняя охрана может привлечь ненужное внимание. Её задачей оставалось обеспечить Драко покой и безопасность и немедленно предупредить его, если дверь начнёт открываться извне. И, конечно, самой не попадаться на глаза по возможности. Воздух в комнате пах пылью и застоявшейся магией. Они не разговаривали. Драко, бледный и всё более измождённый, сразу же устремлялся к злополучному шкафу. Он возился с ним часами, бормоча заклинания, хаотично тыча палочкой, порой в отчаянии пиная шкаф ногой. Шарлотта устраивалась поодаль на старый сундук, заваленный с противоположного угла почти истлевшими портретами, которые тихо вздыхали во сне. Она наблюдала, как у Малфоя дрожат руки, как на лбу выступает испарина от концентрации и страха. Она слышала сдавленные ругательства, полные бессилия. И поначалу её презрение только росло. Малфой. Громкое имя. А на деле — нервный, неспособный справиться с заданием мальчишка. Он боялся всего провала, гнева Тёмного Лорда, привидений Хогвартса. Драко был полной противоположностью её идеала безжалостной эффективности. Но постепенно презрение стало смешиваться с чем-то ещё. Со странным, почти извращённым удовлетворением. Малфой абсолютно точно был несчастен. Он тоже был не на своём месте. Его заставили играть роль, к которой он не был готов. Он, как и Шарлотта, был всего лишь пешкой, хоть и более полезной в конкретной партии. Видя его муки, безрезультатную борьбу со шкафом, ведьма чувствовала, что её собственная роль ощущается чуть менее горькой. Если даже Малфой терпит неудачу и унижение, то, возможно, дело не только в ней. Они существовали в тяжёлом, звенящем молчании, нарушаемом лишь скрипом дерева, вспышкам заклинаний и его тяжёлым дыханием. Шкаф не поддавался. Казалось, артефакт насмехался над его тщетными усилиями, когда от него исходила странная, леденящая душу аура, или изнутри раздавался едва уловимый шёпот. Шарлотта сидела неподвижно, как часовой на посту, но ум её лихорадочно работал. Она анализировала каждое движение Драко, каждое проклятие. Девушка видела его насквозь — страх, гордыню, отчаяние. И в этом находила утешение. И пока Малфой бился о прутья своей клетки, Уилкис, по крайней мере, могла презирать себя чуть меньше, чем его. Общее недовольство судьбой создавало призрачную, молчаливую связь, крепче любой устной договорённости. Они оба стали соучастниками. Гостиная Слизерина, ноябрь 1996. Панси Паркинсон обладала нюхом на чужие секреты и скандалы, особенно если они могли хоть как-то задеть тех, кого она по своему усмотрению считала важным. Исчезновения Драко и этой выскочки-американки не могли ускользнуть от её внимания. Они растворялись после ужина, исчезая в разных концах коридора, чтобы не привлекать взгляды, но Панси, движимая ревнивым любопытством, выследила обоих. И сделала единственно возможный, с её точки зрения, вывод. Глупый, пошлый и совершенно неверный. Она набросилась на Теодора в гостиной Слизерина, пока тот спокойно изучал очередной труд по углубленному Зельеварению. — Нотт, ты вообще видишь, что твоя невеста вытворяет? — прошипела Панси, бесцеремонно усевшись рядом с ним на диван так, что её мантия накрыла половину страницы. — Она вечно крутится вокруг Малфоя! Они куда-то пропадают вместе! Ты что, слепой? Или тебя это устраивает? Теодор медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни ревности — лишь холодная, усталая неприязнь. Он испытывал физическое неудобство, когда кто-то так беспардонно нарушал его личное пространство. — Паркинсон, твои фантазии меня не интересуют, — отрезал он, пытаясь вернуться к книге. — Это не фантазии! — яростно прошептала она, наклонившись ещё ближе. — Я видела! Они вдвоём! Иди и разберись, пока она не опозорила тебя окончательно! Но Теодора волновало совсем другое. Его ум, отточенный для поиска закономерностей, уже давно уловил куда более странную связь. Не между Уилкис и Малфоем, а между Уилкис и тем жалким когтевранцем, Финчем. Он видел, как она замирала при виде его, как в серых глазах вспыхивала не просто злоба, а какая-то личная, жгучая обида. И он видел — не мог не видеть — это поразительное, пугающее внешнее сходство. Та же линия скул, тот же разрез глаз, который на её лице смотрелся властно, а на его — по-щенячьи трогательно. Это не было случайностью. И теперь догадки крутились в его голове, не давая сосредоточиться. Но поймать Шарлотту для разговора было невозможно. Она либо была на заданиях Снейпа, либо исчезала вместе с Драко, либо мрачно молчала, отгораживаясь от всех стеной ледяного презрения. Теодор всё понимал. Он не был слеп. Единственное, что могло связывать Малфоя и Уилкис — это их Метки и какое-то общее поручение от Лорда. Его невесту не тянуло к Драко — её тянуло к действию, к признанию, которого она, судя по её всё более мрачному виду, так и не получала. И мысль о том, что Шарлотта столкнулась с суровой реальностью жизни Пожирателя — не с романтикой битв, а с грязной, рутинной работой и унижениями, — заставляла всё сжиматься внутри. Он не ревновал. Ему было тяжело наблюдать, как тот огонь, что горел в ней в сентябре, медленно гас с разочарованием и горечью. Теодор видел последствия её выбора, и часть его, та самая, что когда-то в Хогсмиде предложила Шарлотте заживляющую мазь или подарила на вокзале цветы, хотела предупредить её. Но он не сделал этого. А она бы не прислушалась. Поэтому, когда Панси снова начала сбивчивую ревнивую речь, Нотт просто встал, отложил книгу и посмотрел на однокурсницу сверху вниз: — Перестань нести чушь, Паркинсон, если у тебя есть претензии — иди к декану. А меня оставь в покое. Он развернулся и ушёл в спальни, оставив её одну с роем злобных догадок в голове. Но в душе появился тяжёлый осадок. Теодор понимал гораздо больше, чем хотел бы. И понимание его было очень горьким.