Недостойные искупления

Пустой класс, декабрь 1996. Лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльные стекла разбитого окна, выхватывал из темноты фигуру Шарлотты, сжавшуюся на холодном каменном полу. В ее руках, словно святыня лежала потрескавшаяся, потертая по краям фотография — единственное, что связывало ее с призраками прошлого. Им было на нем не многим больше, чем ей сейчас. Кассиус и Элеонора Уилкисы, запечатлены были в момент безудержного, пьянящего триумфа, состояния, которого достигнуть ей теперь казалось невозможным. Они сидели на одной метле лицом друг к другу, отбросив все предосторожности. Фотограф успел поймать закольцованный навечно поцелуй: подтверждение любви, ни одного из адресатов которой уже не было в живых. Глаза матери сияли, отец смеялся, его сильные руки обнимали жену так, будто хотят защитить от целого мира. Плод этой любви, о которой отец так и не узнал, Шарлотта как никто другой знала, жизнь — не сказка. В ней до, после и вовремя с влюбленными случаются страшные вещи. Взгляд Шарлотты упал на деталь, которую она ненавидела и обожала одновременно: в руках у обоих лежали зловещие маски. Фото сделано было в тот момент, когда чета Уилкис собирались в очередной рейд. Счастливые, влюбленные и безбашенные, они были уверены, что не умрут никогда… Кассиус погиб в тот же день, так и не увидев рождения дочери. Элеонору прошлой зимой настигли волшебники из отдела по борьбе с международными преступниками. Спустя столько лет они нашли ее убежище. Так стоит ли оно того? — вопрос прозвучал в голове с новой, леденящей остротой. Этот миг любви и бесстрашия привел лишь к могилам и к ноющей пустоте внутри нее. К боли Метки, к унижению от Панси, к осознанию себя тупым орудием. К тому, что ее единственная «семья» теперь — это презрительные соседки, молчаливый жених и… кузен-грязнокровка, на которого она вымещает всю свою ярость. Первая слеза упала на поверхность фото, оставив мутное пятно на лице отца, знакомого лишь по этим снимкам. Потом вторая. Третья. Они текли тихо, без рыданий, но неудержимо. Шарлотта не пыталась их смахнуть. В пустом, темном классе не было свидетелей ее слабости в отличии от женской спальни в подземельях. Здесь, наедине с воспоминаниями о счастливом прошлом, она позволяла себе ронять слезы по безусловной любви, которой никогда не знала, по вере в будущее, по ощущению дома, исчезнувшему вместе с родителями их же идеалами. — Шарлотта? Тихий, но мелодичный голос заставил Уилкис вздрогнуть. Она резко вытерла лицо рукавом, сжимая фотографию крепче. В дверях стояла Трейси Дэвис, ее толстые пшеничные косы были перекинуты через плечо, а на лице, освещенном луной, читалось не праздное любопытство, а тихая, располагающая участливость. — Уходи, — прошипела Шарлотта. Агрессия вспыхнула мгновенно как щит против выставленной напоказ уязвимости. Трейси не ушла. Наоборот осторожно сделала шаг внутрь, ее взгляд привлекла фотография. — Какая красивая пара, — мягко произнесла она. — У них такие живые глаза. Должно быть родители, очень тебя любили. — Отец меня даже не знал, — хрипло поправила Шарлотта. — Но это не значит, что не любил, — Дэвис покачала головой, и ее косы колыхнулись в такт. — Я выросла в простой семье. Папа работает в Отделе магических игр, мама — целитель. У нас маленький дом, если сравнивать с поместьями вроде Малфоев, и нас, детей, четверо. Но мы всегда знали, что нас любят. Я уверена, твои родители, если бы могли, тоже обязательно окружили тебя такой же заботой. Они бы хотели, чтобы ты была счастлива. Шарлотта молчала, сжимая в руке пожелтевший картон. Спорить с этой обыденной, домашней мудростью было невозможно. Это был другой мир, незнакомый и недостижимый. — Не стоит горевать о прошлом, — продолжала Трейси, и в ее голосе зазвучала легкая, обнадеживающая улыбка. — Совсем скоро у тебя будет своя семья, и это прекрасно. Ты можешь построить что-то новое. И, знаешь, — она добавила чуть тише, — Теодор Нотт, по-моему, хороший человек. Молчаливый, но я вижу, как он на тебя смотрит. Он будет о тебе заботиться. Слова Трейси были простыми, но в них не было и тени лжи или снисходительной жалости. Это была просто другая правда — о простом семейном счастье. Любовь ее родителей была огненной, страстной, но неразрывно сплетенной с делом Тёмного Лорда. Слова Трейси были земными и в своей простоте — удивительно успокаивающими. В этот момент, глядя на искреннее, открытое лицо Трейси, слушая о ее простой и такой крепкой семье, в Шарлотте зародилось сомнение, острое и неудобное: А заслуживает ли Эдриан той жестокости, которую она на него обрушивает? Он был сыном ее дяди, пропавшего без вести. Связь с той магловкой являлась предательством с точки зрения идеалов, за которые погибли ее родители… но оставалась все той же безрассудной любовью. Мальчишка был виновен в грехах прошлого не больше ее самой. Он просто был еще одним сиротой, выброшенным войной и предрассудками, но пытающимся найти свои корни. Мысль о том, что она терзает родственника, пусть и презираемого, вдруг показалась мелкой бессмысленной жестокостью. Такой же разрушительной, как неконтролируемая ярость, о которой говорил Снейп. Перед глазами возникли глаза, так похожие на её собственные, но наполненные слезами и болью, и покрасневший нос-кнопка. — Иди, — повторила Шарлотта, но уже без прежней злости. Голос звучал устало и глухо. — Просто иди. Трейси мягко кивнула, словно поняла все, что осталось невысказанным. — Хорошо. Спокойной ночи, Шарлотта. Не сиди тут долго, иначе простынешь. — И она так же тихо вышла, оставив Шарлотту наедине с ее мыслями. Шарлотта опустила голову на колени. Фото родителей все еще было зажато в руке. Слезы больше не текли. Их сменила ледяная пустота и жгучее смятение. Так стоит ли оно того? — вопрос теперь относился не только к пути мести и ненависти, но и к жестокости по отношению к Эдриану. И к тому, можно ли построить прекрасное будущее, о котором говорила Трейси, на фундаменте из боли и гнева. Деревянный мост, декабрь 1996. Теодор замер на скрипучем снегу, его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса крайнего раздражения. Трое слизеринских первокурсников — Кинг, Хантер и Робертсон — плотным кольцом окружили Эдриана Финча, который, прижавшись к перилам, пытался защитить свою сумку с книгами. Их насмешки, грубые и неоригинальные, резали морозный воздух. — Эй, щенок, где твоя мамочка? — ехидничал Кинг, тыча пальцем в грудь Эдриана. Всем и без того было известно, что мальчишка круглый сирота. — Может, он помоет нам сапоги? — подхватил Хантер. — За одно научим его уважению. Теодор вздохнул, изо рта вырвалось облачко пара. Он ненавидел такое. Глупое, бесцельное издевательство. Пустую трату энергии, которую можно было направить на изучение, скажем, свойств зелья. Но сейчас было не до абстракций. Он видел, как Эдриан съежился, и в его глазах мелькнул тот самый страх, который Теодор замечал у него раньше при виде Шарлотты. И это мгновенно стало личным. Он неспешно ступил на мост. Снег хрустел под его каблуками. — Кинг, — голос Теодора прозвучал ровно, без угрозы, почти скучающе. — Твой отец все еще надеется, что ты исправишь оценки по Зельеварению до «Приемлемо»? Или он уже махнул на тебя рукой? Первокурсник замер, удивленно обернувшись. Увидев Нотта, он побледнел. — Нотт? Это не твое дело. — Внезапно стало, — парировал Теодор, его взгляд скользнул по Хантеру и Робертсону. — Хантер, я слышал, твоя мать в ярости из-за твоих баллов по Трансфигурации. А ты, Робертсон, похоже, вообще не понимаешь, что такое «Травология». У ваших родителей будет крайне неприятный разговор с деканом, если я решу, что ваше поведение заслуживает особого внимания. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в их не самые сообразительные головы: — А теперь оставьте Финча в покое, — закончил он тихо, но так, что слова прозвучали четче любого крика. — И исчезните. Пока я не передумал и не написал вашим семьям сам прямо сейчас. Угроза подействовала. Лица слизеринцев вытянулись. Они беспомощно переглянулись, потом, бросив на Эдриана последний злобный взгляды, и нехотя поплелись прочь, стараясь сохранить подобие достоинства. Теодор повернулся к Финчу. Мальчик все еще дрожал, вцепившись в перила: — Уходи, — сказал Теодор без особой теплоты. — И в следующий раз, если будут приставать, не жди, что кто-то вмешается. В этой школе никто не обязан тебя защищать. Научись исчезать раньше, чем они тебя заметят. Или найди способ заставить их пожалеть, что они к тебе подошли. Словами, знанием, угрозами, которые у тебя есть реальная возможность исполнить. Прямая драка — глупость, если ты не уверен в превосходстве. Но позволять себя травить, когда у тебя есть голова на плечах — еще большая глупость. Понял? Эдриан кивнул, не в силах вымолвить ни слова, подхватил сумку и рванул в сторону замка. Теодор смотрел ему вслед. Да, он был почти уверен. Сходство, манера опускать голову, даже эта нелепая смесь страха и упрямства… Нотт делал это не для Финча. Он делал это для Шарлотты. Потому что это была ее кровь. И потому что, как ни странно, мысль о том, что этот мальчишка страдает, почему-то причиняла дискомфорт и ему.

***

На небольшом балкончике библиотеки, выходившем во внутренний двор, Гермиона Грейнджер оторвалась от стопки книг по окклюменции, привлеченная голосами снизу. Она смотрела на сцену у моста нахмурившись. Слизеринцы, травившие какого-то когтевранского первокурсника, — привычная, хоть и отвратительная картина. Но вот появление Теодора Нотта, известного своим стойким нежеланием участвовать в чём бы то ни было, кроме собственных исследований, было неожиданным. Она ожидала, что он пройдет мимо со своим обычным надменным безразличием. Вместо этого Нотт вступился. Не с кулаками, не с заклинаниями, а с холодной, расчетливой угрозой, которая подействовала куда эффективнее любой магии. Он защитил мальчика. Гермиона наблюдала, как задиры ретируются, а перепуганный первокурсник убегает. Её аналитический ум лихорадочно работал. Нотт не из тех, кто рискует собой ради незнакомцев. Значит, этот Финч ему не безразличен. Но почему? Она прищурилась, пытаясь разглядеть черты лица скрывшегося в замке мальчика, но он был слишком далеко. В памяти всплыло его имя — Эдриан Финч, когтевранец, тихий, ничем не примечательный. Никаких видимых связей с влиятельными семьями. А потом её взгляд упал на другую фигуру, замершую в тени у главного входа в замок. Шарлотта Уилкис. Она тоже видела всё происходящее. Выражение её лица было странным — не злорадством и не холодностью, а чем-то сложным, почти потрясенным. Пазл в голове Гермионы с грохотом сложился. Внезапное обручение. Яростная, личная неприязнь Уилкис к этому мальчику. И теперь — его неожиданная защита со стороны жениха. Это не было случайностью. Здесь была какая-то тайна, связь, и Гермиона чувствовала — она упускает ключевой фрагмент. Грейнджер не знала, что именно, но её гриффиндорское чутье подсказывало, что за этим кроется нечто важное. Что-то, заставившее молчаливого слизеринского отшельника действовать, а его мстительную невесту — смотреть на него с новым, непонятным чувством. В глазах загорелся огонёк любопытства и решимости. Она обязательно разберётся в этом.

***

На крыльце школы, закутавшись в плащ, действительно замерла Шарлотта Уилкис. Она видела все — как появились задиры, как съежился Эдриан, и как подошел Теодор. Ведьма замерла, ожидая, что Нотт по своей привычке пройдет мимо. Но он вступился. Не с кулаками, но с холодной, расчетливой угрозой, которая подействовала куда эффективнее. Он защитил Финча. В груди у Шарлотты что-то дрогнуло и болезненно сжалось. Она бы так не сделала. Уилкис либо прошла бы мимо, либо сама набросилась на Эдриана с новыми упреками. А тот, кто всегда держался в стороне, кто ненавидел конфликты — вмешался. И ей показалось, что она знает почему. Что он понял, кем приходится ей этот мальчик, и защитил ее кровь, даже когда она сама отвергла. Шарлотта стояла неподвижно, наблюдая, как Эдриан убегает, а Теодор, проводив его взглядом, возвращается к замку с таким видом, как будто ничего особенного не произошло. В ее сердце пробились новые, незнакомые чувства — глубокая, тихая благодарность и стыд за себя. И что-то еще, что она не могла назвать, но что заставляло ее смотреть на своего молчаливого жениха совсем другими глазами.