Недостойные искупления

Хогсмид, декабрь 1996. Снег в Хогсмиде шел не переставая с самого утра, заботливо укутывая кривые улочки и покатые крыши. Воздух звенел от мороза и приглушенного веселья, доносящегося из «Трех Метелок» и «Сладкого королевства». Шарлотта и Теодор шли по окраине деревни, подальше от главных улиц, и их молчание было уже не тягостным, как раньше, а общим, почти комфортным. Его наполняло все несказанное, что висело между ними последние недели. Они остановились на маленьком мостике над замерзшим ручьем. Внизу в причудливые узоры сплетались трещины на льду. Шарлотта, опершись о поручни, смотрела на воду, а Теодор стоял рядом, его поза была, как всегда, слегка отстраненной, но взгляд больше не блуждал по окружающему пейзажу, а фокусировался на девушке рядом. — Я видела, как ты вчера разговаривал с Кингом и его приятелями, — наконец нарушила тишину Шарлотта. Ее голос прозвучал ровно, без привычной стали. Ведьма напротив не смотрела на Нотта, будто обращаясь к заснеженным елям на другом берегу. — На мосту. Теодор не ответил сразу. Он лишь кивнул, наблюдая, как снежинки тают на темном дереве перил. — Они вели себя неразумно, — произнес он наконец своим ровным, аналитическим тоном. — Привлекали лишнее внимание. Снейп не одобрил бы такой глупой демонстрации силы. — Это единственная причина? — Шарлотта повернула голову, и ее серые глаза встретились с его болотными. — Избежать неприятностей с профессором? В ее взгляде не было вызова, лишь вопрос. И понимание, что Теодор знает правду. Нотт вздохнул. Пар от его дыхания смешался с морозным воздухом. — Мальчик чем-то напоминает тебя, — осторожно сказал Теодор, подбирая слова. — Когда ты злишься. Та же линия бровей. Тот же упрямый подбородок. — Он сделал паузу, давая Шарлотте осознать сказанное. — Я подумал, что, возможно, он заслуживает, если не защиты, то хотя бы шанса не быть разменной монетой в чужих глупых играх. Даже если его существование неудобно. Он посмотрел на Шарлотту прямо, и в его обычно холодных глазах девушка увидела неожиданную теплоту и принятие. — Мой отец, конечно, счел бы это слабостью, — тихо добавил Теодор. — Но я готов принять твою семью, Шарлотта. Всю. Даже ту ее часть, что другие предпочли бы забыть. Шарлотта отшатнулась, будто от невидимого удара. Ее пальцы в перчатках сжали обледеневшие перила. Она ожидала чего угодно — насмешки, холодной констатации факта, молчаливого понимания, — но не этой тихой, абсолютной лояльности. Не этой готовности разделить с ней даже ее позор. — Зачем? — вырвалось у Шарлотты, и голос вдруг сорвался. — Он тебе никто. Он ошибка. Пятно. — Он — часть тебя, — просто сказал Теодор. — А наш союз… я начинаю понимать, что он подразумевает больше, чем просто следование воле наших отцов. В этот миг под ногой у Шарлотты хрустнула и осела снежная корка. Девушка пошатнулась, и Теодор, движением быстрым и точным, поймал Шарлотту за локоть, а затем обхватил обеими руками, чтобы удержать от падения. Так они и замерли. Слишком близко. Дыхание сплелось в одно маленькое облачко пара между их лицами. Снег тихо падал на темные волосы Шарлотты и на лицо Теодора, застревая на ресницах. Мир сузился до пространства этого мостика. Шарлотта смотрела на Нотта, и впервые видела самого Теодора. Его глаза, темно-болотные, обычно скрытые под полуприкрытыми веками, теперь были распахнуты и полны незнакомой ей глубины. В них не было ни капли насмешки или отстраненности, лишь тихое, сосредоточенное внимание. И тепло. Он не отпускал ее, и Шарлотта не пыталась вырваться. Раньше ей казалось, что его идеал — тихая, покорная жена, умеющая вышивать гербы и молчать. А Теодор, глядя на разметанные снегом волосы Шарлотты, на раскрасневшиеся от мороза щеки, на губы, приоткрытые от удивления, думал о том, как же он ошибался. Диссонанс между мягкими чертами лица и жестким характером, который когда-то смущал Нотта, теперь складывался в идеальную, единственно верную картину. — Знаешь, — тихо произнес Теодор, и его голос прозвучал непривычно глухо, почти с робостью, — брак это ведь всегда расчет. Но ты — первое решение моего отца, по поводу которого я пересмотрел свое отношение. И теперь я даже рад ему. Слова повисли в морозном воздухе, значимые и хрупкие, как снежинки. Они оба знали, что связаны лишь формально, что их брак — сделка, страховка, щит. Но в тот миг на заснеженном мостике в Хогсмиде все условности рухнули, уступив место чему-то новому, хрупкому и настоящему. Шарлотта не ответила. Она не смогла бы подобрать слов. Но ее рука в перчатке медленно поднялась и легла Теодору на грудь, ощущая под толстой тканью мантии ровный, уверенный стук сердца. Это был ответ. Признание. Именно в этот момент, на другом конце улицы, из книжной лавки вышла Гермиона Грейнджер. Она машинально оглядывала улицу, и взгляд ее зацепился за две знакомые фигуры на мосту. Она узнала их сразу — Нотт и та самая Уилкис. Но то, что она увидела, заставило ее замереть на секунду с томиком по древним рунам в руках. Они стояли так близко, что почти сливались в один силуэт, его руки обнимали ее, а ее ладонь лежала у него на груди. Это не было похоже на отстраненную сцену из их обычного спектакля о помолвке по расчету. В их позах, в том, как они смотрели друг на друга, сквозь падающий снег читалась неподдельная, хрупкая близость. Гермиона невольно покачала головой, и на ее губах появилась тень удивленного, почти невольного одобрения. Доброта и верность Теодора Нотта, казалось, подействовали даже на эту психопатку, дочь кровавых Кассиуса и Элеоноры Уилкис. Возможно, Дамблдор был прав — любовь, даже такая странная и начинающаяся с расчета, и впрямь способна творить чудеса. Они пошли дальше, и рука Теодора уже не просто формально поддерживала Шарлотту под локоть — он держал ее, и это было естественно. Шаг их синхронизировался, снег скрипел под ногами одним ритмом. Впервые за долгие месяцы тяжесть в груди Шарлотты ощущалась не так сильно. — Этот мальчик — Эдриан… — начала Шарлотта, и слова давались с трудом, будто ржавые гвозди выдирали из старой доски. — Я не знаю, что с этим делать. И это задание. Стоять на страже, пока Малфой мучается со своим шкафом. Так унизительно. Я готова на большее. Я хочу большего. Она не смотрела на жениха, но чувствовала, как пальцы Теодора чуть сильнее сжали ее локоть — не чтобы остановить, а чтобы дать понять, что слушает. Теодор слегка покачал головой, на его губах появилась тень усмешки. — Панси, кстати, уверена, что вы с Драко исчезаете для чего-то более романтического. Она даже предлагала мне устроить сцену ревности, чтобы образумить тебя. — Он произнес это сухим, насмешливым тоном, от которого всякая интрига казалась нелепой и пошлой. Но Шарлотта ответила без тени юмора, резко остановившись и повернувшись к нему. Ее глаза, серые и холодные, вспыхнули внезапным внутренним огнем. — Я никогда бы так не поступила с тобой, — выдохнула она. — Пусть я выросла в американской глуши, и меня не учили французскому или игре на арфе, чтобы быть светской дамой. Но у меня есть понятие о долге. И о чести. Он смотрел на это странное, прекрасное существо — дикое, гордое, раненое, выросшее не в оранжерее, а в суровых лесах, и внезапно осознал, что не променял бы Шарлотту ни на одну идеально вышколенную наследницу старых родов. — Эй, — его голос смягчился. — Я не сомневался. Ни на секунду. Рука Теодора в перчатке скользнула вниз по ее рукаву, легкое, успокаивающее движение. Этот простой жест поддержки заставил что-то внутри Шарлотты дрогнуть и растаять. Она потупила взгляд, и в памяти на миг всплыл старый снимок — два счастливых лица на одной метле, застывшие в поцелуе, полном безумной отваги и любви. Ее родители — пламя, ярость, безрассудство, закончившееся кровью и холодом могил. Они с Теодором были другими. И в этом была своя горькая надежда. Малодушная, эгоистичная мысль мелькнула в голове, за которую ей стало стыдно, но которая принесла облегчение: Он не Пожиратель. С ним не случится то же, что с отцом. Его не убьют на задании. Он не заставит меня снова остаться одной. Уилкис так сильно боялась снова кого-то потерять. — Пойдем, — тихо сказал Теодор, снова предлагая Шарлотте руку. — Здесь уже холодно.