Недостойные искупления

Хогвартс-экспресс, декабрь 1996 года. Поезд только что тронулся с вокзала Хогсмид, увозя студентов на рождественские каникулы. Шарлотта Уилкис стояла в пустом коридоре вагона, глядя на уплывающие заснеженные ели. В ушах бил грохот колес, возвещавший начало каникул, а внутри ощущался разлад. Она резко развернулась и, не дав себе передумать, толкнула дверь в ближайшее купе. У окна, сидела Луна Лавгуд. Когтевранка читала «Придиру», а в ее ушах покачивались забавные сережки в виде крошечных редисок. — Ты настолько встревожена, что нарглы водят вокруг тебя хоровод. Тебе нужна моя помощь? — спросила Луна, поднимая на гостью свои огромные глаза. Она сказала это так просто, будто продолжая прерванную беседу. Шарлотта на мгновение растерялась. Вместо ответа она сунула Луне в руки аккуратный, но туго перевязанный сверток. — Передай это Эдриану Финчу, — выдохнула она, избегая взгляда Луны. Ее пальцы нервно теребили складки мантии. — Там небольшой мешочек с галеонами. Комплект новых мантий по его меркам. И шоколад. Лучший, из «Сладкого королевства». За полгода в Хогвартсе Уилкис заметила, что у этой странной когтевранки не было близких подруг, которым она сразу же побежит пересказывать случившееся. Луна была одинаково добра и одинаково странна, чтобы к её словам кто-то отнёсся всерьёз. Её рассказы о нарглах все давно считали плодом воображения. Ни жених Теодор, ни главные стервы факультета Панси и Дафна, ни другие поборники чистоты крови, ни даже члены Ордена Феникса — никто не принял бы всерьез слова девчонки. А для Шарлотты огласка могла стать одинаково опасна с любой из сторон. Уилкис говорила быстро, словно выплевывая что-то горькое. Внутри нее все кипело. Поступок Теодора, его слова о семье, неожиданные откровения Трейси — все это подтолкнуло на глупость. Но годами вбитые идеалы родителей кричали о предательстве. Он — полукровка. Позор. Его не должно существовать. — Скажи ему… — Шарлотта сглотнула комок в горле, — скажи, что это от Санта-Клауса. Или в кого там верят дети. Луна взяла сверток с той же безмятежностью, с какой держала газету. Она внимательно посмотрела на Шарлотту. — Его аура стала очень тяжелой в последнее время, она начинает поглощать его самого. После подарка станет легче. Это очень правильно. Уилкис хотела отмахнуться от странных слов собеседницы, но внезапный взрыв смеха и громкие шаги в коридоре заставили Шарлотту вздрогнуть. — Я должна идти, — бросила слизеринка вместо прощания, — Никому не говори о свёртке, — после чего быстрой тенью выскользнула из купе, растворившись в толпе студентов. Через пару минут дверь в купе снова открылась. На этот раз на пороге стояла Панси Паркинсон, с лицом, выражавшим скучающее любопытство. — Полоумная, ты тут одна? — староста Слизерина презрительно осмотрела помещение. Луна, успевшая на удивление ловко сунуть сверток в свой потрепанный чемодан, ответила Панси мечтательным взглядом. — О? Нет. Здесь полно мозгошмыгов. Они очень взволнованы предстоящими праздниками. Панси фыркнула и, брезгливо сморщив нос, захлопнула дверь. Луна снова уткнулась в газету, на ее губах играла легкая, загадочная улыбка. Нотт-мэнор, декабрь 1996 года Возвращение в особняк Ноттов после того, что случилось в Хогсмиде, было похоже на падение в сырой, каменный колодец. Воздух в доме был спертым и тяжелым, пахнущим старыми книгами, полированным деревом и неслышимым, но вездесущим страхом. Первое настоящее свидание Шарлотты и Теодора осталось за толстыми стенами. Здесь, под пристальным, оценивающим взглядом Эдгара Нотта, оба снова потеряли интерес друг к другу. За ужином они сидели напротив, но взгляды ни разу не встретились. Это было частью немого договора — старой, отточенной Теодором тактики выживания. Любая искра понимания, любая тень теплоты между ними могла бы разжечь подозрения его отца. А подозрения Эдгара Нотта всегда вели к последствиям. Шарлотта, к удивлению старика Нотта, вернулась из Хогвартса идеальной невесткой. Ее реплики стали краткими и вежливыми, взгляд кротко опущенным в пол или устремленным в пространство. Ни тени того ужасного американского акцента, ни следа той дикой, неуправляемой ярости. И только Теодор видел, что это не исправление. Это мимикрия. Она с пугающей точностью копировала его собственную модель поведения и делала это только ради него. Ради того, чтобы не подвести, не стать слабым звеном, которое его отец не преминул бы использовать. Однажды за ужином Эдгар Нотт отложил вилку и, обведя взглядом стол, изрек своим скрипучим, задумчивым голосом: — Признаться, я был настроен скептически. Дикость и дурные манеры казались неизлечимыми. — Он повернулся к Шарлотте, и на его тонких губах появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Но, должно быть, я недооценивал английскую систему образования. Шарлотта медленно подняла на него глаза, в них не отражалось ничего, кроме ледяной вежливости. — Благодарю вас, мистер Нотт. Я стараюсь оправдать ожидания. — О, это заметно, — продолжил Эдгар, с наслаждением отхлебывая вино. — Наш друг Северус, я слышал, взял вас на особый контроль. — он сделал многозначительную паузу, — К тому же вы удостоились чести выполнять поручение, которое накладывает отпечаток дисциплины и смирения. Теодор, сидевший напротив, замер с ножом в руке. Он знал, что отец намекает на задание от Темного Лорда: стоять на страже у Выручай-комнаты. Унизительную обязанность, которую Шарлотта ненавидела всей душой. Шарлотта не дрогнула. Она лишь слегка наклонила голову, принимая комплимент. — Профессор Снейп действительно был строг и настойчив в своем руководстве. А новое поручение от нашего Лорда, — она произнесла это слово с ровной, почтительной интонацией, — Научило меня ценить терпение и четкое следование приказам. Я лишь благодарна за возможность доказать свою преданность. Эдгар Нотт удовлетворенно хмыкнул и вернулся к еде. Ледяная маска на лице Шарлотты не дрогнула. Но под столом, скрытая от посторонних глаз тяжелой скатертью, рука на мгновение сжала в комок ткань платья. Всего на одно короткое мгновение — ровно столько, чтобы сдержать дрожь ярости и унижения. После пальцы разжались, и она снова стала идеальной, молчаливой невесткой. Теодор видел это. Видел и чувствовал, гордость за ее силу и жгучую ненависть к отцу, к этому дому, ко всей этой игре, которая вынуждала ее ломать себя. Он мечтал о том дне, когда они смогут уйти из-за этого стола, и он скажет ей, что видит. Что понимает. Но пока они оставались лишь плениками поместья.

***

Воздух в кабинете Эдгара Нотта был густым и спертым. Шарлотта стояла, спрятав руки в складках платья, чтобы скрыть малейшую дрожь. — Вы проявляете несвойственную сдержанность, моя дорогая, — начал Эдгар, медленно прохаживаясь перед массивным дубовым столом. Его голос был обманчиво мягким. — То чистое, необузданное пламя мести, что горело в вас по прибытии, угасло. Это огорчает. Наше дело требует фанатизма, а не благородных сомнений. Он остановился и взял со стола потрепанный кожаный фолиант. — Завтра собрание. Лорд будет раздавать новые задания. Мне бы не хотелось, чтобы вашу нерешительность приняли за слабость. — Он протянул дневник Шарлотте. — Записи вашего отца. Кассиус был дотошен. Он фиксировал свои подвиги с поэтической точностью. Думаю, это напомнит вам, кто вы. Шарлотта взяла книгу. Кожа обложки оказалась холодной и шершавой. Сердце сжалось в комок от ненависти к этому человеку, от жгучего стыда за отца, от странной, щемящей тоски по тому, кого никогда не знала. — Благодарю вас, мистер Нотт, — голос прозвучал слишком глухо. — Я не подведу. — Уверен, что нет, — он кивнул, и во взгляде читалось удовлетворение хищника, уверенного, что жертва попалась в его ловушку.

***

В своей комнате Шарлотта долго не решалась открыть дневник. Ее запал и правда почти угас. Мысли об Эдриане, этой единственной живой части семьи, которую она так яростно отвергала, путали все карты. Что есть чистота крови, если ее носители — монстры? Что есть долг, если он ведет к уничтожению последнего, что осталось от ее фамилии? Наконец, американка открыла дневник. Она всё ещё прикасалась к страницам с осторожностью, словно те могли быть пропитаны ядом. Но пожелтевшие от времени страницы пестрели словами, написанными размашистым, энергичным почерком. Описания пыток, расправ, восторженные отчеты о чистках. Уилкис читала через силу, всё четче понимая: это был не герой и не мученик, чью память она должна была чтить. Это был мясник. Когда она дошла до последней записи датированной днем его гибели, глаза сами собой наполнились слезами отчаяния, разочарования и горького прозрения. Первая капля неуверенно упала на лист. И в этот момент дневник окутала мягкая вспышка магии. Чернила под слезами, словно узнав родную кровью Уилкисов, стали расплываться, таять и проявляться вновь, но уже другими, более нервными и торопливыми буквами. Это было сложное маскировочное заклятье, снятое только кровной связью и искренней болью. Настоящий текст оказался совсем иным. «Милая, Элеонора, они убили Эдмунда. За то, что он выступил против бессмысленной жестокости. За то, что посмел полюбить магглу. Моего родного брата. Нотт и Мальсибер устроили над ним расправу. Я нашел его слишком поздно. Они придут и за мной. Я знаю слишком много. Но я успел спасти Люси и ребенка. Ублюдка, как все говорят. Моего племянника. Я сотворил портал и велел им бежать и никогда не возвращаться. Пусть ненавидят волшебный мир, но живут. Подозреваю, больше всех рвется найти меня Эдгар. Он всегда нервничал из-за моей близости с Лордом. Любимая Элеонора, прости меня. Не мсти. Прошу, просто живи. Живи ради нас…» Кассиус не знал, что у них будет дочь. Что Элеонора, так и не прочитавшая эти строки, уже носила под сердцем Шарлотту и поэтому сбежала моментально, только узнав о его гибели. Шарлотта окаменела. Ее отец был не слепым фанатиком, а человеком, который в последний момент попытался искупить свою вину и спасти родных. Его убили соратники. Те, с кем она теперь делила стол. С одним из которых она жила сейчас в одном доме. Без колебаний ведьма швырнула дневник в камин. Огонь жадно охватил страницы, пожирая правду и ложь, оставляя лишь горстку пепла. Эдгар Нотт никогда не должен узнать, что она прочла. В этот момент по особняку прокатилась волна чужой, резкой магии — отзвук сильного заклинания погибшего много лет назад Уилкиса. В библиотеке Эдгар Нотт ухмыльнулся в бокал с коньяком. Ему казалось, что план сработал. Девчонка прочла и не выдержала, выплеснула ярость в магию. Теперь она снова станет идеальным оружием. В своей комнате Теодор вздрогнул, ощутив вспышку. Он боялся, что отец сумеет сломать Шарлотту и вернет ту, кем она была, когда они встретились на вокзале. Ту, кого он больше не хотел знать.