Chapter 3.
30 июля 2017 г., 20:59
— Она очень большая, — делая несколько медленных шагов по квартире Луи, произносит Гарри. Он колеблется, говорит неуверенно, поскольку квартира шатена не только большая, но и неуютная и неприветливая, противоположная тому, что он себе представлял, считая Томлинсона шумной и общительной личностью.
Этот дом не олицетворяет его, даже на немного, даже на капельку, и Гарри думает, что это, возможно, потому, что у парня нет времени на обустройство, хотя это, скорее, неправда. Он врёт сам себе.
Нет каких-либо украшений на стенах, за исключением нескольких странно размещенных рам для картин, только диван и телевизор с плоским экраном украшают всю гостиную. Зная, что у парня достаточно много денег, Гарри представлял себе, что всё будет более богато оформлено: крытая гидромассажная ванна или мини-бар, но здесь всё абсолютно голое. Нет какой-то общей темы, и складывается впечатление, будто в этой квартире живёт пожилая пара.
Гостиная Луи, вероятно, размером с квартиру Гарри. Это нормально, Стайлс любит свою маленькую квартиру, и масштабы Томлинсона не пугают его. Голые стены и отсутствие каких-либо усилий это исправить — вот что напрягает Гарри больше всего.
Луи наблюдает за тем, как кудрявый аккуратно осматривает его гостиную. Небольшой походный рюкзак покоится у него за плечами, как будто парень собирается в недельную прогулку, хотя Томлинсон предупредил его о том, что не нужно брать с собой много вещей, поскольку у него всё есть: одежда, туалетные принадлежности и прочее. Только нет лекарств, потому что Луи не знает, что принимает Гарри, и даже если бы знал, то у него, безусловно, таких лекарств не имеется.
— Тебе нравится? — спрашивает он, медленно подходя к Стайлсу, чтобы не спугнуть его, и нежно кладя руку на его шею. Даже несмотря на медлительность, Гарри по-прежнему почти выпрыгивает из своей кожи, но, когда он поворачивает голову и встречается с Луи взглядом, выражение его лица заметно смягчается.
— Хм?
Луи сжимает его шею, а затем бегло проходится взглядом по родным стенам. Перед уходом Гарри он убрался или хотя бы попытался, по крайней мере. Обычно по всему дому раскиданы упаковки от чипсов и кучки грязной одежды, но он не мог рисковать здоровьем парня, который мог бы зацепиться за них и упасть. Он никогда бы не простил себя и не стал бы ожидать от Гарри того же. Вместо этого он очистил квартиру от грязи на денёк — скоро она снова примет свой привычный вид.
— Моя квартира. Тебе нравится здесь?
— Ох. Ну, эм… — Гарри колеблется, кусая нижнюю губу и стараясь придумать вежливый ответ. В голове на этот счёт не так много хороших мыслей. — Она чистая. Определённо отличается от того, что я себе представлял. И довольно впечатляет своими размерами. Сколько примерно ты в ней уже живешь?
— Около года. Я жил дома, но было слишком тяжело осознанно оставлять семью во время туров и тому подобных вещей. А таким образом, если я не вижу их каждый день, это не так расстраивает, понимаешь? Говорить по телефону с тем, по кому я скучаю, и вешать трубку приносит мне меньше боли, чем находиться рядом с родными и покидать их, когда это нужно.
Гарри хочет сказать, что он не понимает, каково это, но решает промолчать. Он съехал из дома из-за выходок своей мамы. Ему нужно было убежать от неё. Её постоянное беспокойство и игры в няньку принесли такой стресс всем, что её жених стал задумываться о том, чтобы уйти, потому что она, казалось, не заботилась об их отношениях.
А Стайлс не мог допустить, чтобы Робин ушёл от его мамы, не тогда, когда он — лучшее, что случалось с ней после смерти его отца. У Гарри была тенденция разрушать и усложнять некоторые аспекты своей жизни, и ему не хотелось, чтобы любовная жизнь его матери была одним из них.
— Да, определённо, — бормочет он. Боль простреливает его позвоночник, и парень заметно морщится. Ему действительно не стоило брать так много вещей с собой. Он знает, что не должен оказывать большое давление на тело, а тем более на позвоночник, который держит в неизменном виде всё. Но Гарри всегда кажется, что потребуется больше одежды и лекарств, чем на самом деле. Между парнями возникает небольшая пауза, прежде чем Стайлс спрашивает:
— Я не хочу жаловаться, но после шоу, устроенного в кинотеатре, и огромного рюкзака у меня очень сильно разболелась спина. Куда я могу положить его?
Луи не колеблется ни секунды.
— Конечно, любимый. Ты можешь прилечь на диван и посмотреть фильм, если хочешь, а я в это время пойду и отнесу твой рюкзак в гостевую комнату.
Гарри не спорит с ним. Пройдя немного вперед к L-образному дивану, стоящему в центре гостиной, он медленно садится на край одной из подушек. По очереди отпустив свои костыли, кудрявый помещает их в стороне, и как только он медленно начинает снимать рюкзак с плеч, изящные руки Луи опережают его.
Стайлс оглядывается через плечо и смотрит на шатена с удивлением. Никто, кроме его мамы и Джеммы, никогда не оказывал ему помощь без всяких просьб, но Луи просто вмешивается везде, где замечает пробелы в движении или мотивации.
Его друзья и бывшие парни никогда не делали ничего подобного. Они предпочитали просто смотреть на его страдания, и только после помогали ему сделать то, что называли «смехотворно простыми» задачами. Гарри не полностью искалечен, он должен быть в состоянии сделать большинство вещей самостоятельно, или, по крайней мере, это — то, во что его заставляли верить.
Это отчасти правда. Гарри может делать многие вещи самостоятельно, но иногда, когда он слишком устал или болен, любая деятельность для него требует больше усилий, чем обычно.
Его руки непосредственно не затронуты параличом, но это не значит, что он не чувствует последствий дополнительных нагрузок изо дня в день. Это утомительно — не получать никакой пользы от своих же ног и вынуждать своё тело делать то, с чем, по сути, не должно быть проблем. Человеческое тело — одна сплошная возможность, но для Стайлса это борьба, ежедневная борьба.
Борьба за то, чтобы идти больше, чем несколько футов, не испытывая при этом острой боли в ногах. Гарри благодарен Богу за крошечный насос, хирургическим путем имплантированный в его живот, потому что без него он бы пролежал в постели большую часть своей жизни. Иногда боль становится слишком сильной и острой, и он никогда бы не смог самостоятельно справиться с ней.
Ему вставили насос, когда он учился еще в колледже. Это своего рода резервуар, подключенный к катетеру и внедрённый в спинной мозг. Обезболивающее проходит через насос и достигает спинного мозга и нервов в течение длительного периода времени. Эта маленькая штука заботится о боли парня, прежде чем сигнал достигнет мозга, но, конечно, это имеет и свои минусы.
Гарри позволяет рюкзаку соскользнуть с плеч, ни капельки не возражая, и Луи не говорит ни слова, в свою очередь не требуя благодарности или претензий. Он уходит в гостиную и возвращается несколько минут спустя со стопкой дисков с фильмами.
Он кладет их на журнальный столик, располагая так, чтобы Гарри мог увидеть все варианты, но, возможно, они просто посмотрят кино по кабельному. Независимо от того, что Гарри захочет сделать, Луи, безусловно, будет «за».
— Я знаю, что сейчас за полночь, но ты голоден? Я могу что-нибудь приготовить для тебя? — спрашивает он, присаживаясь на пустое место рядом с младшим.
— Ты мой друг, а не слуга. Всё в порядке, — спокойно отвечает ему тот.
Луи замирает.
— Твой друг? — он пытается не казаться оскорблённым, но ничего не может сделать, когда эта фраза вылетает из его рта.
— А что тут такого? — спрашивает Гарри, хмуря брови и пытаясь снять свои ботинки.
— Я просто думал… — начинает Луи. — Я думал, что между нами что-то большее, чем дружба. Я не знал, что ты до сих пор считаешь меня своим другом. Я подумал, что поцелуй значит для тебя что-то.
— Быть друзьями — это не плохо, Луи. Это не значит, что ты мне не нравишься. Ты нравишься мне, действительно, больше, чем друг… Просто, всё происходит так быстро, что я не успеваю осмыслить… Да ёбанный в рот! — кричит он, разочарованно вздыхая. Он не может снять свою обувь. Проклятые пальцы предают его в течение всего вечера, отчего он становится всё более и более раздражительным. Возможно, если их отрезать, они станут более полезными.
Не дождавшись продолжения, Луи опускается на колени перед Гарри и расстёгивает липучки в верхней части его ботинок.
— Я понял. Успокойся, хорошо? Не нужно устраивать истерику из-за пары обуви. Оно того не стоит.
Гарри закрывает глаза и вздыхает.
Он немного смущён и, честно говоря, чувствует, что имеет на это право. Да ради Бога, это же теннисные туфли, их не нужно развязывать или расстёгивать молнию, и парень чувствует себя ребёнком. Он носит детскую обувь, чёртову детскую обувь, потому что её легче снять и надеть, но не сейчас.
— Я положу их здесь, — говорит Луи, аккуратно размещая пару обуви справа от дивана. Он ничего не комментирует насчёт ботиночек для малышей, а вместо этого встаёт и возвращается на своё место рядом с Гарри. — Во всяком случае, насчёт друзей, я не знал об этом, Гарри. Я думал, что ты…
Тот прерывает его.
— Ты разве не будешь смеяться надо мной?
— Эээм. Нет? — Луи выгибает бровь. — За что? Зачем мне смеяться над тобой?
Гарри иронично смеётся в голос.
— Зачем тебе смеяться надо мной? Серьезно? Ха! Я ношу обувь, придуманную для детей, плюс я не могу расстегнуть липучки на ней. Даже двухлетний малыш может справиться с этим.
Сейчас Луи чувствует отвращение к Гарри, потому что, серьёзно, как тот может сидеть и докапываться до такого рода крошечных деталей, превращать всё это в большой фарс, когда на самом деле это даже не имеет значения.
— Боже, Гарри. Ты хоть сам-то себя слышишь? Ты так помешан на всех этих глупых мелочах, даже не замечая, что именно ты сам считаешь себя полным дерьмом. Кто тебя обидел? Кто сказал, что ты был недостаточно хорош для него?
— Что это значит? — спрашивает Гарри, маска на его лице медленно рассыпается, и он зажимает нижнюю губу между зубами.
— Я имею в виду, что кто-то, должно быть, действительно причинил тебе боль, говорил много раз, что ты бесполезен или недостаточно хорош, или что-то в этом роде. Я никогда не встречал такого неуверенного в себе человека, который не был бы способен сказать хоть что-то хорошее о себе. Кто это был? Кто вдолбил эти идеи в твою голову? — спрашивает Луи. Он не злится, скорее, он просто расстроен и обеспокоен. Вытянув ноги на диване, Томлинсон смотрит на то, как Стайлс делает то же самое, но медленнее, менее скоординированно.
— Никто не обидел меня, — сухо отвечает Гарри.
Луи смотрит ему в глаза и выпаливает, прежде чем обдумать:
— Тогда почему ты такой несчастный?
— Я инвалид, Луи, — говорит он так, словно это очевидно, и это действительно так, но должно быть что-то ещё. Должно быть.
— А я гей, и что? Просто то, что ты инвалид, не значит, что ты не прекрасен. Это то же самое, если бы я использовал свою гомосексуальность в качестве оправдания за все мои выходки, — на долю секунды их взгляды встречаются. Ни один из них не позволяет спектру эмоций появиться на лице. — Но я не делаю этого и тебе не советую. В глубине твоего тела сидит что-то помимо физических недостатков.
Гарри первым отводит взгляд. Он качает головой, и тихий саркастический смешок вырывается из его груди.
— Правильно, так и есть. Мы знакомы в течение нескольких недель, а такое чувство, что ты знаешь меня всю мою жизнь. Меня это бесит. Ты не знаешь меня, блять, но тем не менее ты пытаешься заставить меня говорить о моих чувствах или чём-то подобном.
— Но ведь это же работает, не так ли? — продолжает давить Луи. — Если мы собираемся построить отношения… или дружбу, называй это как хочешь, мне нужно, чтобы ты был полностью открыт со мной, Гарри. Я не могу быть рядом с тем, кто постоянно сердится и жалеет себя. Тебе не нужна жалость от других людей? Отлично, блять, тогда перестань в первую очередь жалеть себя сам.
Гарри с негодованием смотрит на Луи.
— Ты меня не знаешь, ладно? Ты не был рядом, когда мне делали операцию. Ты ни черта не понимаешь в дискриминации, через которую я прохожу ежедневно. Ты не был рядом, когда все мои отношения разваливались, так что, если бы ты был настоящий другом, то перестал бы совать нос не в своё дело, и мы бы смогли просто двигаться дальше.
— Почему ты думаешь, что мне насрать на тебя? — спрашивает Луи. — Это не моя вина, что ты инвалид, приятель. Я не корень твоих проблем. Я думаю, тебе стоит пересмотреть то, как ты разговариваешь со мной, потому что я не какая-то игрушка, которую ты можешь избивать, когда у тебя выдаётся плохой день. Я не могу исправить то, что ты чувствуешь, или то, как другие относятся к тебе. И объясню почему. Ты так боишься, когда люди воспринимают тебя по-другому, что даже не замечаешь, как сам делаешь себя лёгкой добычей для них. Ты привлекаешь их внимание своей инвалидностью, и это печально, это очень печально, Гарри, но я надеюсь, что ты когда-нибудь поймёшь, что представляешь из себя гораздо больше, чем просто парня с парализованными ногами и лицом.
Гарри качает головой.
— Ты… Боже, ты думаешь, я этого не знаю? Я художник. Я выпускник колледжа. Я был лучшим учеником в своем классе. Я знаю, что я больше, чем какая-либо ущербность, но это несправедливо, что я должен смотреть на себя в зеркало каждый день и видеть там такое отражение. Оно — это всё, на что в первую очередь обращают внимание люди. Я не стою ничего, Луи. Люди никогда не попытаются узнать меня, потому что мои костыли и кресло — всё, что они видят, и когда кто-то действительно узнаёт меня, он делает предположения и поступает точно так же, как ты сейчас, вот поэтому я и злюсь, — парень говорит быстро и нечленораздельно, и Луи не может понять большую часть того, что он говорит, но конец особенно въедается шатену в память.
— Гарри, — он тяжело вздыхает. — Малыш. Блять. Я не знаю, что ещё сказать. Я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю, знаю, — отвечает Гарри, и, блять, он почти в слезах, и Луи чувствует себя из-за этого просто ужасно. — Знаешь, мой психиатр говорит, что я склонен воздвигать стены, потому что у меня депрессия, и, когда я подавлен, у меня нет мотивации, чтобы сделать всё правильно и разобраться с этим, поэтому я начинаю думать, что я — полное дерьмо, — объясняет Гарри, на этот раз звуча намного спокойнее и собраннее. Должно быть, ему нужно было сказать это вслух.
Луи задаётся вопросом, как много наболело внутри Гарри. Всё, что Томлинсон знает, — это то, что он не хочет оказаться рядом, когда Гарри воспламенится окончательно. Сейчас был краткий обзор будущего, и этого было достаточно для него. Он благодарен, что теперь всё кончено, или хотя бы надеется, что всё кончено.
— Что ты имеешь в виду?
Гарри пожимает плечами.
— У меня нет депрессии, ну, по крайней мере, я не чувствую её. Хотя в одном ты прав. Я зол. Я признаю это.
— Будь честным со мной тогда. Почему ты злишься?
— Почему я злюсь? — повторяет Гарри, колеблясь несколько секунд, и неожиданно произносит со всей силой эмоций. — Я злюсь, потому что не могу пройти больше, чем десять футов, самостоятельно, не могу пройти так, чтобы не упасть лицом в пол. Я злюсь, потому что не заслуживаю быть таким. У меня никогда не было шанса, Луи. Никогда! Я не хочу быть таким, но у меня никогда не было выбора. Я застрял в этом теле, и меня это чертовски бесит. Я не хочу быть таким. Я не знаю. Я хочу заниматься футболом, как и любой другой парень моего возраста, или выполнять поручения, как и все остальные, но я не могу, потому что застрял в этом ебучем теле.
— Эй, — Луи наклоняется вперед и аккуратно берет его за локоть, оборачивая свою руку вокруг напряжённой мышцы. — Гарри, остановись, послушай меня.
— О Боже, — саркастично отвечает он. — Что ты собираешься сказать мне? Что я не имею права сердиться? Что всё могло быть хуже?
— Нет, ты имеешь право сердиться. Ты заслуживаешь того, чтобы злиться больше, чем кто-либо другой, кого я знаю, но не так. Ты не должен так выражать свои эмоции. Очевидно, никто никогда не давал тебе возможности сесть и поговорить о своих чувствах, не прерывая или оскорбляя, а ведь тебе это нужно.
— Что ты имеешь в виду? — Гарри почти смеётся. Он не может быть серьёзным, ведь понятия не имеет, как это.
— Я уверен, что когда-нибудь услышу, как ты будешь говорить без остановки. Я хочу знать, какие у тебя страхи, страсти и мечты. Каков твой взгляд на мир. Какая, по-твоему, Вселенная. Сколько ночей тебе понадобилось, чтобы сосчитать звёзды. Когда-нибудь я услышу всю твою историю от начала до конца, и я действительно надеюсь, что ты откроешься мне.
После этих слов Гарри начинает постепенно успокаиваться. Его мышцы расслабляются, и он практически полностью вытягивается на диване. По некоторым причинам голос Луи успокаивает и помогает ему найти свой внутренний мир. Он не говорит много, ему и не нужно, и Луи не ждет этого.
Томлинсон достаёт одеяло и пододвигается ближе, чтобы они могли использовать его на двоих. Жар тела Гарри, словно искорки электричества, посылает волны тепла Луи.
После того, как они удобно устраиваются, кудрявый кладет свою голову на колени Луи, в то время как тот лениво растягивается на подушках. Луи водит рукой по макушке младшего, кончиками пальцев перебирая толстые грязные пряди волос.
Фильм воспроизводится в фоновом режиме на низкой громкости. Это один из тех независимых сюжетов о безответной любви подростков средней школы, но Луи не слишком уверен, поскольку существует множество фильмов, похожих на этот.
— Невозможно сосчитать все звёзды, — шепчет Гарри.
Луи мельком смотрит на парня.
— Что?
— Невозможно сосчитать звёзды, а если и возможно, то это займёт бесконечность. Ты не сможешь сделать это за всю свою жизнь, — объясняет Гарри, ложась на спину, чтобы взглянуть на Луи. — Существует так много звёзд, которых мы никогда не сможем увидеть, какой тогда толк в подсчёте, если итог всё равно будет неверен? Это сумасшествие.
Луи улыбается ему и кивает в молчаливом согласии, обдумывая сказанные слова несколько секунд.
Гарри Стайлс говорит абсолютно правильно, но это немного отличается от теории пространства и звёзд Луи, и он понимает, что Гарри — самый умный человек, которого он когда-либо встречал. Он знает так много всего о разных вещах и позволяет эмоциям руководить им, что делает его более искренним и помогает другим людям лучше понять его.
***
Когда Луи просыпается на следующее утро, Гарри рядом с ним нет. Они уснули на диване в обнимку, но теперь Стайлс пропал. Томлинсон медленно садится и сонно обводит взглядом гостиную, понимая, что Гарри давно ушёл. — Гарри? — кричит он, заглядывая на кухню. Его там тоже нет, но он всё ещё где-то в квартире, поскольку его теннисные туфли лежат там же, где Луи оставил их прошлой ночью. — Эйч? Гарри, куда ты ушёл? — тихо бормочет он, медленно спускаясь вниз по коридору. — Где ты, милый? Гарри? Он заглядывает в свою собственную комнату, гостевую спальню и шкаф в прихожей, но, увы, ничего из перечисленного не затронуто. Физически Гарри нигде не наблюдается. Такое чувство, будто он исчез, но его вещи и рюкзак лежат там, где Луи оставил их прошлой ночью, на кровати в гостевой комнате. Его костыли пропали из гостиной, значит, парень где-то в его квартире, но где именно, шатен не имеет ни малейшего понятия. — К чёрту, — бормочет он и проверяет вторую комнату. Гарри там тоже нет. Луи продолжает проверять комнату за комнатой, но, увы, ему так же не везёт, все вещи на своих местах, и он не знает, где Гарри может быть. Только когда он идёт обратно по коридору, замечает, что дверь в ванную закрыта, и это странно, поскольку он практически никогда ею не пользуется. Луи подходит к двери и легонько стучит по деревянной поверхности. Нажав на ручку, он замечает, что замок закрыт. — Гарри, ты в порядке? В течение достаточно долгого времени нет ответа. Гарри прочищает горло, прежде чем ответить. — Я в… в поряяядке, — это странно. Он звучит дезориентировано и потерянно, словно пил всю ночь. Луи знает, что это не так, но ему интересно, почему слова Гарри так растянуты. Тот больше ничего не говорит. — Гарри, — Луи начинает нервничать, его голос становится взволнованным, и парень прислоняется плечом к двери, стуча. — Открой дверь. Стайлс же в ответ продолжает молчать. — Гарри, если ты не откроешь дверь, то я её выбью, — угрожает Луи. Когда ответа не следует, он нажимает на ручку снова. — Или я её сломаю, или ты сам не хочешь открываешь по-хорошему. Это не смешно, — говорит он, потому что Гарри не звучит так, словно он в порядке. Он не в порядке. С таким-то тоном и произношением. Томлинсон не тратит много усилий, чтобы открыть дверь, — замок был сломан с тех пор, как Луи приобрел это место. Всё, что ему нужно было сделать, — это выгнуть ручку и подёргать её несколько раз, чтобы дверь открылась. Он заходит и обнаруживает Гарри, сидящего на полу. Тот дрожит, его тело ходит ходуном, потому что у парня спазмы в ногах, которые настигают его с небольшими перерывами. — Боже мой, — Луи не колеблясь опускается на колени рядом с ним так, чтобы их взгляды встретились. — Что случилось? — спрашивает он, поглаживая тыльной стороной ладони влажные щеки Гарри. — Малыш, всё хорошо, скажи мне, что происходит. Правда том, что Гарри весь трясётся, по его телу проходит дрожь, и он не может сделать ничего, чтобы остановить её. — Ммм… — пытается он, но трясет головой, когда понимает, что не может сказать ни слова. Его ноги напрягаются и расслабляются, а руки сжаты в кулаки. Он хочет объяснить по-другому, поскольку не может сделать это словами. Гарри пытается схватить Луи за руку, но у него ничего не получается, поэтому шатен делает это сам, бормоча: — Успокойся. Я с тобой. Это нормально. Я здесь. Про эти спазмы ты мне говорил некоторое время назад? — спрашивает он, потирая подушечкой большого пальца костяшки парня. Тот кивает и закрывает глаза, упираясь затылком в кафельную стену. — Чем я могу тебе помочь? — спрашивает Луи. — Тебе нужно что-то, чтобы это прекратить? Гарри трясёт головой, его глаза все еще закрыты, и тихий стон покидает его рот. — Нне… ненавиииижу ээтттто. — Я знаю, любимый, — шепчет Луи, целуя младшего в лоб и заправляя его чёлку за ухо. Он не знает. Он никогда не видел ничего подобного раньше и понятия не имеет, как на это реагировать, особенно на Гарри. Но он точно знает, что должен помочь ему пройти через это. — Это нормально. Как долго это обычно продолжается? — Не… не… мииии… — Гарри пытается, правда пытается, но не важно, как медленно он произносит слова, они просто не выходят из его рта. — Минут? Несколько минут? — подсказывает ему Луи, на что Гарри кивает. Томлинсон пересаживается с колен прямо на пол и запускает пальцы в волосы Гарри, поглаживая его кудри, которые каскадом спускаются с плеч. Тот подставляет голову под прикосновение и даже выпускает мягкий вздох. Судороги, сковывающие его ноги, через несколько минут проходят. Мышцы ног всё еще сокращаются немного — один раз в каждые двадцать секунд. Цвет лица начинает приходить в норму. — Спасибо, — хрипло шепчет Гарри. — Я не хочу показаться грубым, но что это была за хрень? — Эффект конечностей. Из-за мышечного тонуса такое иногда происходит, потому что мышцы всегда напряжены. Я должен подождать, пока насос не среагирует и не доставит мне лекарство. Обычно это быстро происходит. Луи спрашивает так, будто это самая дикая вещь, которую он когда-либо слышал: — Насос? Что ты имеешь в виду, и как он реагирует? Это второй раз, когда я слышу, как ты говоришь об этом. — У меня есть интратекальный насос вот здесь, — говорит Гарри, кладя руку на живот. — И катетер в позвоночнике, поэтому, когда мое тело, особенно ноги, начинает болеть, или когда случается спазм, насос вырабатывает в кровь лекарство, чтобы облегчить боль, но, я думаю, мне уже нужно его пополнить. — У тебя есть насос? — в восторге спрашивает Луи. — Это… ведь не больно? Разве это не неудобно? — Нет. Сначала, когда мне его поставили, было очень больно, потому что я пережил процедуру длиной в два с половиной часа, и у меня на теле были два надреза. Как бы я не ложился, они всегда болели, но сейчас я боли не испытываю. Луи внимательно слушает, не отводя взгляда от живота Гарри. — Как ты пополнишь его, если он внутри тебя? — Мне нужно сходить в больницу, и один из моих лечащих врачей или медсестра сделают это. Они возьмут иголку и введут её в живот, чтобы добраться до порта. Хочешь посмотреть,где он находится? — спрашивает он, застигая Луи врасплох. Гарри никогда не предлагал до этого ему что-либо. Все его вопросы обычно заминаются поспешным замечанием или унизительным взглядом. Луи колеблется. — Эм, это нормально? — Я бы не спрашивал, если бы это было ненормально. Мне нужно просто привстать немного, дай мне минуту, ладно? — Гарри медленно выпрямляется, не используя стену для поддержки, и снимает свою футболку. Шрамы обнажены: большой горизонтальный вокруг его брюшной полости и вертикальный, что находится ближе к центру спины. Луи решает удостовериться, прежде чем прикоснуться: — Они больше не причиняют боль, верно? — Не будь глупым. Я перенес операцию на втором курсе университета. Это даже не боль, Лу, всё в порядке, — Гарри не ожидает, что Луи коснётся его, но когда холодные кончики пальцев трогают спину, дрожь искрами отдаётся в позвоночник, и он замирает. Пальцы пробегаются по шрамам, пока Томлинсон просто не начинает гладить Гарри по спине. — Эти шрамы делают тебя таким брутальным. Словно ты панк-рокер какой-то. — Да, пока ты не понимаешь, почему они там, — смеётся Гарри. — Поверь мне, я уже знаю, насколько они непривлекательны. Луи качает головой, продолжая гладить спину Гарри. Его мышцы напряжены, и Луи понимает, что у Стайлса, наверное, никогда не было никого, кроме семьи, кто сидел бы с ним и делал что-то столь же простое. — Чшш, ты красивый. Они разные, и это нормально, Гарри. Ты же знаешь, я был бы первым, кто бы сказал тебе, если бы с этим было что-то не в порядке, — шепчет Луи. Его пальцы поднимаются по спине и шее, пока не оборачиваются вокруг прядей волос Гарри. Он встаёт, выпутывая пальцы из кудрявых волос, и двигается к выходу из ванной комнаты. Глаза Гарри сужаются, а голова наклоняется, когда он наблюдает за тем, как Луи несёт расчёску из своего кабинета и садится обратно на своё место. — Я хочу расчесать тебе волосы, ты ведь не против? — спрашивает он. Гарри колеблется, но кивает. — Можешь сесть между моих ног, пожалуйста? Это будет удобнее для тебя. Гарри хмурит брови, не понимая концепции, пока Луи не раздвигает ноги, образуя v-образную форму, и не указывает на место между ними. Стайлс подползает к Луи, хоть ему и тяжело даётся. Между ними нет никакого давления. Луи всегда удостоверяется в том, чтобы напряжение в комнате пропало, потому что Гарри и так нервный, и если он поймет что-то не так, то может быть вне себя. Гарри подползает к ногам Луи, кладя одну руку на кафельный пол, а другую — на бедро Томлинсона. Луи старается не реагировать на это. Он даже не предлагает свою помощь, потому что знает, что Гарри она не нужна. Тот живёт с этим недугом всю свою жизнь, а Луи — всего лишь её новая часть. Он не знает и половины. Гарри очень медленно приподнимает своё тело, отрывая одну руку от пола, а другой упираясь в бедро Луи, и опускается на кафель. Как только он чувствует себя комфортно, то убирает свою руку с ноги Луи. — Всё в порядке? — спрашивает Луи. Гарри тяжело дышит. — Теперь хорошо, да, прости, что мне пришлось использовать тебя для поддержки, — его дыхание немного сбивается из-за нагрузки на тело, но Луи знает, что оно придёт в норму в течение нескольких минут. Как и всегда. — Расслабься, любимый. Не нужно напрягаться. Я не хочу, чтобы ты оказывал дополнительное давление на спину, — Луи совсем немного наклоняется вперед и кладёт руку на плечо Гарри, усаживая его в позицию, которая будет ему удобна. — Ты первый, кто добровольно согласился расчесать мне волосы. Я польщён, — смущённо бормочет Гарри. — Я счастлив быть первым, — Луи берёт расчёску, подносит её к голове Гарри и скользит щетинками на концах. Она пару раз застревает, но у Луи получается нежно её вытащить. — Ты будешь удивлён, узнав, сколько раз утром перед школой мне приходилось просыпаться пораньше, чтобы сделать причёски сёстрам. На часах было семь утра, и они доверяли своему старшему брату возиться с их волосами, боже, и поначалу мне приходилось постоянно всё переделывать, потому что волосы были невероятно спутаны, а им нужно было впечатлять мальчиков. Гарри кивает и закрывает глаза от ощущения зубчиков, вибрирующих в волосах. Он чувствует себя хорошо. Джемма раньше всегда расчёсывала ему волосы, когда он был моложе. До того, как ему удалось взять судороги под контроль, он едва мог держать расчёску в руках, но Джемма всегда делала это для него и никогда не жаловалась. Они проводили большую часть времени в её комнате, когда Гарри усаживался перед ней на её кровати, а она опускалась на колени позади него. Иногда Гарри даже позволял ей делать ему макияж. Когда они были моложе — просто немного голубых теней на веки и ярко-красная помада, украденная у мамы. Но когда Джемма стала старше и решила быть визажистом, яркие тона макияжа исчезли, сменившись контурингом щек и выщипыванием бровей. Он никогда не возражал, чувствуя, что должен ей за все эти годы, что она нянчилась с ним и помогала выполнять его обязанности, потому что, нет, его мама никогда не относилась к нему по-особенному. Если она говорила ему пойти на кухню и помыть посуду, он находил способ это сделать. Если она говорила ему сложить и вывесить белье, то он выполнял это. Никогда в этом ему не помогала Джемма, ведь Энн никогда не ожидала от него меньше, чем от сестры. Гарри же просто ходил в школу, хорошо учился и время от времени выполнял мелкую работу по дому, когда сестра не успевала. Также он нянчил соседских детей в зависимости от того, насколько хорошо себя чувствовал. Потом они переехали в большой дом нового мужа его мамы, который, на удивление, имел все условия, необходимые Гарри, и Робин жил прямо по соседству со своим бизнесом — небольшим магазином канцтоваров. Гарри работал там, когда у него было свободное время. Он был очень благодарен Робину за то, что тот показал и обучил его всем навыкам, которые были ему нужны. Большую часть времени парень работал в подсобке, распаковывая коробки с бумагами и почтой и настраивая дисплеи. Его любимыми были навигационные, но иногда он был достаточно смелым, чтобы работать за кассой, и Робин разрешил ему пользоваться стулом. Ему никогда не нравилось быть кассиром. Его руки постоянно дрожали, из-за чего он часто портил заказы или нажимал на неправильные кнопки, пока ему наконец не назначили лечение, которое помогло с мышечной недостаточностью. К тому времени, как была подобрана необходимая доза лекарства, он уже поступил в университет, но спазмы ног так и не прекращались. Они всегда были болезненными и приносили дискомфорт. По большей части его тело всегда находится под контролем, но сегодня утром Гарри проснулся от диких судорог и уже заранее знал, что всё закончится плохо. Это не причиняет прямую боль, это просто истощает, раздражает и тому подобное, и он ненавидит тот факт, что Луи видел его во время одного из припадков. Даже если шатен не показал никаких признаков отвращения или страха, Гарри чувствует, что стал нравиться ему меньше. — У тебя очень красивые волосы. Я бы тоже отрастил, если бы они были такими же густыми, как твои, — мягко произносит Луи, аккуратно проходя расчёской по волосам Гарри. — Тебе нравится, Эйч? — Очень, — шепотом отвечает тот. — Меня никто не баловал таким образом со времён университета. Я потерял всё, когда захотел быть независимым и жить отдельно. — Ты хотел бы изменить ситуацию? Не жалеешь о том, что съехал от семьи? — интересуется Луи. — Я понимаю, что ты пережил ссору, но ты не скучаешь по возможности положиться на свою семью? — Уже ничего нельзя изменить. Я люблю свою свободу. Не пойми меня неправильно, моя мама… она очень милая, но жить дома с ней было тяжело. Она очень своенравна и всего боится, я люблю её до смерти, но мне до сих пор приходится терпеть её замечания, когда она приезжает меня навестить. Луи замирает на секунду. — В каком смысле? — Ну, если у меня возникают проблемы с костылями, а они возникают, потому что я неуклюжий и путаюсь в собственных ногах, ты знаешь, она злится и предлагает постоянно использовать кресло либо переехать обратно к ней. Мы часто ругаемся. — Серьёзно? И что ты отвечаешь ей? Гарри закатывает глаза. — С ней бесполезно разговаривать. Мы спорим до хрипоты, и я знаю, что она беспокоится за меня, но это так раздражает, когда тебе говорят, что ты способен на большее, когда на самом деле это не так. Я живу один в течение почти двух лет, и, да, я знаю, что совершаю ошибки, но я способен позаботиться о себе сам. — Я знаю, — мягко говорит Луи. — Тебе не нужно убеждать меня в этом. Твоя мама… звучит так, словно она заботится и, возможно, слишком сильно? Но я не думаю, что она хотела расстроить тебя, — он откладывает расчёску и взъерошивает волосы Гарри, чтобы придать им объема. — У меня нет такой проблемы с моей мамой, но, опять же, ты и я… мы очень разные люди. Гарри сглатывает. — Я знаю, что она заботится обо мне, но, Лу, когда она позволит мне жить своей жизнью? Мне почти двадцать четыре, а моя мама всё еще проверяет меня, словно я какой-то ребёнок. — Ты знаешь ответ на этот вопрос, Гарри. — Нет. Не знаю, — шепчет тот и оборачивается, чтобы встретиться лицом к лицу с Луи. — Объясни мне. Луи смотрит ему в глаза. — Я не знаю твою маму, Гарри. — Но у тебя есть какая-то идея, — он двигается, чтобы прикоснуться к щеке Луи. — Ты гений, и у тебя есть мнение обо всём, пожалуйста, скажи мне, что ты понимаешь из всего этого. — Я не гений, — тихо спорит Луи, подставляя лицо под прикосновение Гарри. — Твоя мама просто беспокоится о тебе. Она не хочет навредить, когда говорит или делает что-то. Кто-то же должен волноваться за тебя, и если не она, то, думаю, этого не сделает никто. Гарри убирает руку со щеки Луи и придвигается ближе. — Но ты это делаешь. Ты заботишься обо мне, не так ли? — Конечно, — взгляд Луи сканирует яркие зелёные глаза Гарри на предмет того, что именно младший чувствует. Но там не так много намёков на искренность, скорее, смешение нескольких эмоций, и ни одну из них Луи не может различить. — Как сильно ты заботишься обо мне? — он дышит в губы Луи, словно тепло и приглашающе просит его наклониться ближе и втянуть в поцелуй. — Я забочусь о тебе больше, чем ты можешь себе представить. Ты значишь целый мир для меня. Даже если мы не одни такие, ты всё еще самый нежный и загадочный человек, которого я когда-либо встречал. Гарри придвигает своё лицо ближе и ближе, пока их носы не начинаются тереться друг о друга, и прислоняется своим лбом к Луи. — Думаю, я готов к серьёзным отношениям, — признает он. — Да? — выдыхает Луи. — Да. Гарри медленно прикасается своими губами к губам Луи, и у них уходит секунда, чтобы начать поцелуй. Стайлс не колеблется, и Луи не старается заставить его двигаться быстрее. Они должны полагаться на терпение и преданность друг друга. Гарри держится за плечи шатена, и неловкое соприкосновение губ превращается во что-то более страстное и увлечённое, более пламенное, но прохладное, более тяжёлое, но мягкое. Кажется, словно это длится вечность, но Луи понимает, что это дело лишь нескольких секунд, возможно, одной минуты, прежде чем Гарри отстраняется и смотрит на него с ожиданием. Даже несмотря на паралич некоторых лицевых мышц Гарри, нельзя сказать, что он плохо целуется. Возможно, исполнительная часть процесса не так хороша, как привык Луи, но младший привносит туда определённый уют и важность, и этого более чем достаточно для успешной серии поцелуев. Пальцы Гарри пробегают по губам Луи, и на его лице появляется широкая улыбка, несмотря на нервозность прикосновения. — Так. Эм, — он прочищает горло. — Как мы… ну, знаешь, сделаем это? Взгляд Луи всё ещё прикован к лицу Гарри. — Ты не должен иметь чёткий план. Ведь то, что сейчас произошло, не было запланировано, и именно такими и должны быть отношения. Спонтанными. Я бы сказал, что мы неплохо справляемся. — Но. Не должны ли мы обозначить их как-то? Я пойму, если ты не захочешь. — Мы просто постараемся сделать их обычными и простыми. Если ты хочешь говорить людям, что мы встречаемся, это хорошо. Если ты хочешь говорить, что я твой бойфренд, так даже лучше. Называй это так, как хочешь. — Что насчёт СМИ и твоих фанатов? Что ты скажешь им? — спрашивает Гарри, хмуря брови и одаривая Луи взглядом, словно он может различить любую ложь за выражением его лица. — Я скажу им, что встречаюсь с Гарри Стайлсом, и он самый красивый, привлекательный, интересный человек, которого я знаю. Я не беспокоюсь о том, что они могут сказать. Ты — мой главный приоритет, неважно, что произойдет, я не могу быть счастливее. Ты единственный в своем роде. Щёки Гарри краснеют, и он опускает голову, смотря на своё бедро. Луи сначала ничего не говорит, вместо этого он искренне наслаждается видом такого мягкого Гарри, что является редкостью за те несколько недель, что он его знает. — Как насчёт того, чтобы встать с холодного пола? Гарри уважает это в Луи больше всего. Тот быстро меняет тему, но всегда останавливается на мелочах в разговоре. Это помогает чувствовать себя комфортно. — Конечно. Твой диван кажется замечательным местом, чтобы лежать на нём весь день.***
Этой ночью Луи провожает Гарри домой, но останавливается, когда видит кое-что. Дверь не заперта и немного приоткрыта. — Твоя передняя дверь открыта, — показывает он, словно Гарри не знает. Оказывается, младший не заметил, но после слов Луи он трясёт головой и осматривает дверь. — Кажется, я видел её машину. — Чью машину ты видел? Это твой арендодатель? Или полиция? — обеспокоенно спрашивает Луи. Гарри вздыхает и борется с желанием закатить глаза. Томлинсон хочет ему лишь добра, но его беспокойство может быть немного надоедливым, исходя из отсутствия опыта Гарри. — Моя мама здесь. Я думал, что видел её машину снаружи, но не был уверен. Тебе, наверное, стоит уйти. — Почему мне стоит уйти? Я думал, мы собирались поработать над твоим рисунком немного больше, разве это не то, что мы решили? — надавливает Луи, не понимая изменения эмоций Гарри. Секунду назад он смеялся и шутил, а сейчас в воздухе висит напряжение. Должно быть, присутствие мамы заставляет его вести себя так странно. — Луи, — шипит Гарри, его зубы сжаты, а на лице гримаса. — Мы можем встретиться в другое время. Просто не прямо сейчас, ладно? Я не хочу возиться с представлением тебя своей матери. Но уже слишком поздно. Луи идёт вперёд и открывает дверь. Он пропускает Стайлса и закрывает за собой дверь, когда они оба оказываются внутри. Мама Гарри встаёт с дивана, как только видит их, и подходит ближе. — Где ты был? Я думала, ты будешь дома этим утром. Я безумно переживала, — она целует его в лоб, и Гарри тратит все силы на то, чтобы удержаться от остроумного комментария. — Я не знал, что ты захочешь прийти сегодня, — он пытается звучать радостно и удивлённо, но это тяжело, учитывая, что он не рад и не удивлён. Энн слабо улыбается ему. — Я хотела забежать и поздороваться, потому что думала, что ты будешь дома раньше. По крайней мере, так сказала Джемма. — Меня встретил Луи, но я в порядке, видишь? Изувечен не более, чем обычно, — вынужденная улыбка появляется на его лице, и он немного гордится собой, когда взгляд Энн почти выражает боль и отвращение. — Это не смешно, Гарри. Тот пожимает плечами. — А мне казалось, что смешно. Он оставляет Луи стоять возле двери и костыляет мимо Энн, практически сбивая её с ног, после чего садится на один из диванов. Напряжение в комнате очень некомфортное для Луи. Как только первые блики разочарования появляются на лице Энн, шатен подходит, чтобы представиться. — Энн, верно? — он предлагает руку для рукопожатия. — Я Луи. Парень Гарри. И, вау, возможность наконец-то сказать это просто удивительна. Такое ощущение, что он ждал целую жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько недель. Она крепко пожимает его руку, прежде чем увлекает в приглашающее объятие. Этот жест удивляет его, но он не сопротивляется, сильнее сжимая её в ответ. Они отходят друг от друга, и именно тогда Луи может посмотреть на эту женщину, которую Гарри зовёт матерью. Она великолепна. Во-первых, тёмные волосы, оливковый цвет лица и серые глаза, и, во-вторых, Гарри выглядит в точности, как она, не считая цвета глаз, но внешне они действительно похожи. — Так здорово наконец-то встретиться с тобой. Моя дочь рассказала о тебе всё. Я участвовала во всём этом уже некоторое время, — она улыбается, а её глаза сверкают. Она осматривает Луи, пытаясь на секунду угадать его характер. Первое впечатление и всё такое. — Ты такой красивый. Гарри стонет. Он уткнулся в телефон и ни разу не поднял взгляд, чтобы посмотреть на знакомство Энн и Луи. Это немного раздражает старшего, поскольку со стороны Гарри наблюдается почти полное отсутствие уважения к матери, и Луи никогда не относился хорошо к неуважению к женщинам, кем бы они ни были. Единственной ценной вещью, которой научил его отец, было уважение. Несмотря на то, что рядом мужчины не было, и он совершал не очень хорошие поступки, Луи выучил, что, чтобы добиться чего-то в жизни, нужно уважать всех женщин: постарше, помладше, религиозных, нерелигиозных, разных национальностей. Всех. — Спасибо, — Луи смотрит в сторону Гарри, но тот не отвечает ни взглядом, ни звуком, ни словом. — Приятно с вами познакомиться. Я тоже много слышал о вас. — Уверена, так и есть, — делает вывод Энн и тоже поворачивает голову, чтобы посмотреть на Гарри. Она прочищает горло, чтобы привлечь его внимание, но тот не поддаётся. — Тебе придётся извинить его. Он не любит, когда я прихожу, но это нормально, я просто рада, что смогла встретиться с его парнем. Как ты? Гарри наконец смотрит на них после того, как она перестаёт говорить. — Не нужно говорить за меня, мама, я могу говорить сам. Спасибо. Луи переводит взгляд с Гарри на Энн и выпускает нервный вздох. Это невероятно неловко, и он не попадал в такие ситуации раньше, особенно между матерью и сыном. — Я в порядке. — Рада слышать, — Энн вынуждает себя посмеяться и обращает своё внимание на Гарри. — Знаешь, я заметила, что ты так и не поставил перила в ванной. Я говорила, что страховка их покроет. Гарри издевается. — Может, не будем обсуждать это, пока Луи здесь? Ты хоть немного меня уважаешь? — Конечно, я уважаю тебя, но по-другому я не могу привлечь твоё внимание. Так когда ты поставишь туда перила? — спрашивает Энн, приподнимая брови в ожидании ответа сына. — Мне не нужны перила в ванной. Я хорошо справлялся на протяжении двух лет. Сейчас они мне точно не нужны, — спорит Гарри. Он выключает телефон и кладёт его на диванную подушку рядом. Энн прислоняется к подлокотникам дивана, скрещивая руки на груди. — Я не могу допустить, чтобы ты снова упал в ванной. Если мне придётся позвонить в страховую компанию и сделать заказ за тебя, то так и будет. Пора проявить немного ответственности, Гарри. — Я ответственен, и это случилось один раз, мам. Один раз. Не каждый день, не каждую неделю, буквально один раз, и я в полном порядке. Я не хочу, чтобы ты связывалась со страховой компанией, у меня всё под контролем. Прекрати говорить. Луи вмешивается после этого. — Гарри, всё в порядке. Я не против. — Я против. Я не хочу, чтобы эти отношения строились на моей инвалидности, я уже проходил через это, и когда моя мама продолжает делать глупости и говорить об этом, меня это раздражает вдвойне, — спорит Гарри и сердито смотрит на мать. — Так что не могла бы ты, блять, остановиться? — он никогда не матерился при ней, не так, но Энн даже не выглядит удивленной. — Луи не хочет слышать об этом. Я не хочу слышать об этом. Ты вообще устаёшь когда-нибудь переводить всё внимание на себя? Боже. — Я твоя мать, Гарри. Ты должен уважать меня, — ругает Энн. — Я не перевожу внимание на себя. Я пытаюсь помочь тебе с некоторыми вещами, упростить их. — Они достаточно простые! Мне не нужно, чтобы они становились проще, мне нужно, чтобы они изменились! — кричит Гарри. — Твою мать. Я не могу здесь больше находиться. Я пойду прилягу. Луи предполагал, что его уход будет драматичным, но всё не так. Не тогда, когда у Гарри занимает время, чтобы схватить костыли, и он запинается три раза, прежде чем наконец-то заходит в спальню. — Мне так жаль. Надеюсь, тебе не некомфортно, — извиняется Энн. — Он просто расстроен из-за меня, а когда это происходит, он ведёт себя ужасно, пока я не уйду. — Я понимаю. Я думаю, он иногда просто ошеломлён и не знает, как справиться с этим. Он начал кричать на меня прошлой ночью после того, как я предложил помочь ему снять обувь, — объясняет Луи, опираясь на один из стульев. Энн вздыхает. — Он такой с подросткового возраста. С переменчивым настроением и злостью. Я изо всех сил старалась относиться к нему обычно, но это тяжело, когда он прикован либо к своим костылям, либо к креслу, но иногда требуется особый уход, а он ненавидит это. Не важно, что в других случаях я отношусь к нему по-обычному, он замечает только негатив. Луи тоже обратил на это внимание. Он указал Гарри на это, но в ответ получил лишь тишину, и он хочет исправить это. Он не хочет исправлять Гарри, потому что тому это не нужно, но он хочет убрать ярость и негатив из жизни парня и заменить их постоянным подбадриванием и любовью. — Это защитный механизм, я думаю, — говорит ей Луи. — Я понимаю, что не знаю его на протяжении долгого времени, но мне кажется, что он злится, потому что хочет, чтобы люди не обращали на него внимания. Я не думаю, что он знает, как реагировать на своё отличие ото всех. Обычно он не против меня, но всё, что я делаю, он ставит под сомнение, словно не доверяет мне. Энн слушает его и кивает в знак согласия. — Ты прав. Думаю, мне нужно сесть и поговорить с ним по-человечески, когда он не ненавидит меня. — Он не ненавидит вас, — уверяет Луи. — Он разочарован, и наши отношения разочаровывают его ещё больше. Он не понимает, почему я остаюсь, пока он продолжает открываться. Этим утром у него были сильные спазмы, и, наверное, он думал, что я выгоню его или что-то в этом роде, я не знаю. Энн закрывает глаза и трясёт головой. — Насколько плохо всё было? — Это не было… ну, мышцы его ног сокращались, из-за чего он сильно дрожал и не мог внятно говорить, — объясняет Луи. — Это плохой знак? — Нет-нет, всё в порядке, просто страшно об этом слышать. Мне жаль, что тебе пришлось видеть его таким. Когда он был младше, такое происходило постоянно, и, как видишь, иногда случается до сих пор. Луи сводит брови вместе. — Что? Вы имеете в виду, что он дрожал так всё время? Энн кивает. — Да, но в итоге мы нашли лекарство, которое помогло ему. Не знаю, рассказал ли он тебе про насос, но он помогает ему справляться с этим сейчас. — Я знаю про насос, да, — умудряется сказать Луи, но в его голосе нет ни капли энергии. — Я просто… вся эта ситуация такая запутанная. Он не понимает, как, должно быть, серьёзно это было для Гарри, когда он был младше, и мысль о том, что он всё еще был учеником, разбивает Луи сердце. Стайлс ходил в школу с такой дрожью, и над ним, скорее всего, смеялись. Боже, Луи чувствует себя ужасно. — У него присутствуют симптомы почти каждой формы церебрального паралича, поэтому его болезнь смешанная. У него спастическая диплегия, из-за которой его ноги такие, какие есть, его речь — это эффект другой формы, а дрожь и вялые движения — третьей. Теперь понять немного легче, но Луи просто не может смириться с мыслью, что Гарри сталкивается с этими проблемами каждый день. — Ладно. Теперь это имеет смысл, — говорит он и смотрит на коридор, где младший парень исчез несколько секунд назад. — Я позволю вам загладить вину друг перед другом. Скажете ему, что я зайду на неделе? — Конечно, — она обнимает Луи еще раз. — Спасибо, что ты такой прекрасный и понимающий. Я рада, что Гарри встретил тебя, — шепчет она и целует его в макушку. — Всегда пожалуйста, — они отстраняются, и Луи уходит из квартиры Гарри. Это интересная цепочка событий, но Томлинсон рад, что решил уйти прежде, чем Энн решила бы поговорить с сыном. Возможно, их отношения ещё в наработках, и, возможно, некоторые вещи происходят сами по себе, но с помощью времени и терпения они со всем справятся. Они должны. Луи не оставит Гарри, не со всем тем, о чём продолжает узнавать. Ведь это заставляет любить его ещё больше.***
Луи стоит на сцене, наблюдая за тем, как парни бегают вокруг стадиона, когда Пол подходит к нему. Он прочищает горло, и Томлинсон оборачивается, чтобы посмотреть на него. — Что? — выпаливает он, прежде чем видит Джемму, которая стоит рядом с телохранителем. Его сердце застревает где-то в горле, и он говорит Полу, что тот может оставить их, прежде чем подходит к ней. — Что-то не так? Гарри в порядке? — спрашивает он, представляя худший вариант сценария, но Джемма кладет руку ему плечо, чтобы успокоить. — Полегче. Гарри в порядке, но я хотела поговорить с тобой кое о чём. Нам стоит остаться здесь, или есть какое-то более уединённое место, где мы можем поговорить? — её губы сжаты, а брови подняты в ожидании. — Эм. Да. Следуй за мной, — говорит он, провожая девушку за кулисы, а потом — в свою раздевалку. Он закрывает за ними дверь и садится на один из диванов. — Ты тоже можешь присесть, если хочешь. — Ладно. Конечно, — её каблуки стучат по полу, когда она подходит. Присаживаясь на диванную подушку, она слабо улыбается. — Как у тебя дела? — Что происходит? Ты собираешься сказать мне, что я не могу видеть Гарри или что-то в этом роде? — спрашивает Луи, тяжело дыша. — Нет-нет, конечно нет, — Джемма выпускает смешок. — О Боже, нет. Мама и я любим тебя. Я просто… я хочу, чтобы ты знал, что мы беспокоимся, — её голос теряет прежнюю уверенность, и она звучит серьёзной, очень серьёзной. — Беспокоитесь о нас? О наших отношениях? Джемма, он мне очень дорог, и если ты волнуешься о том, что я собираюсь разбить ему сердце или что-то вроде того, тогда тебе следует подумать еще раз, — Луи ёрзает на сиденье. Он немного взволнован, может, даже зол, как может кто-то делать такие предположения? — Не в этом дело. Ты, если честно, очень хороший парень и прекрасно относишься к Гарри, на самом деле прекрасно, и я бы не хотела, чтобы он был с кем-то другим, — говорит Джемма. Луи трясёт головой, не совсем понимая. — Тогда почему мы сейчас говорим об этом? — Твоя слава — вот в чём проблема, Луи, — прямо говорит ему Джемма. — Гарри не любит внимание, а ты получаешь его слишком много. Я просто не хочу, чтобы он имел дело с тем, что ненавидит, на регулярной основе. Спекулятивная статья в The Sun уже вызвала достаточно проблем. — Не было похоже, что ему есть до этого дело, когда я говорил с ним, — спорит Луи. Джемма колеблется. — Просто потому, что так показалось, не значит, что так было на самом деле. Это что-то вроде тактики, которой он придерживается. Если он не показывает это, то этого нет, или, по крайней мере, не влияет на него так сильно. Луи вздыхает. Он должен был понять, что Гарри примет это близко к сердцу, но по телефону он звучал так, словно всё было в порядке, и никогда не упоминал это снова. Он был не прав, полагая, что они покончили и справились с этим. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — серьёзно спрашивает Луи. — Нам не стоит продолжать отношения? — Я не… нет, я не скажу тебе, что делать, — Джемма запускает руку в свои волосы. — Я ненавижу влезать в жизнь Гарри, но я волнуюсь за него. Он сильный человек, но я так боюсь, что в один из дней он сломается, и я просто хочу, чтобы ты знал о моих переживаниях. Луи кивает, внимательно слушая, и говорит: — Он сломается в конечном счёте. В нём сидит столько злости. Однажды она выйдет наружу, и ни ты, ни я ничего не сможем сделать, чтобы остановить это. — Я знаю, — говорит Джемма. — Знаю, но я абсолютно не готова к этому. Он просто… он так отличается от остальных, знаешь, и иногда я понятия не имею, как помочь ему, и если он сломается, что я сделаю, чтобы исправить это? — Он отличается, но в хорошем смысле. Он один в своём роде, — Луи видит волнение и беспокойство на лице девушки и придвигается, кладя руку на её колено и крепко сжимая его. — Он будет в порядке, а я удостоверюсь в этом. Если всего этого станет для него слишком много, тогда я выясню, как нам с этим справиться. Я дам ему всё, в чём он нуждается, и если ему нужно держаться подальше от СМИ, тогда мы позаботимся об этом. Я правда хочу, чтобы всё сработало. Джемма улыбается, её глаза влажные, но это из-за уважения, которое она испытывает к Луи. Она любила его, когда ей было девятнадцать, и она любит его сейчас, но уже гораздо сильнее. — Я знаю, что хочешь. Спасибо, — шепчет она и вытирает глаза подушечками пальцев. — Прости, что я так расклеилась. Просто… Гарри значит целый мир для меня, и я не хочу, чтобы другие ему навредили. Ты и сам знаешь, какими жестокими могут быть люди, работающие в СМИ, и я не хочу, чтобы он был окружён этим, как и не хочу, чтобы это отрицательно повлияло на тебя. Я не хочу, чтобы люди высказывали тебе своё недовольство из-за Гарри. — Они не будут этого делать, а если и будут, то мне всё равно. Я буду делать то, что приносит мне счастье, — Луи убирает руку с ноги девушки и прикасается к её запястью. — Всё в порядке. Сначала будет тяжело, не буду врать, но пока я буду держать его в стороне от негатива, всё будет хорошо. Я должен поговорить с ним, удостовериться, что он понимает степень моей славы. — Хорошо, — Джемма прерывисто вздыхает. — Огромное спасибо за понимание. У него были парни раньше, но он никогда не был с кем-то, кто известен всему миру. Это будет интересно. Луи улыбается. — Будет, но мы посмотрим. Всё наладится само собой, — соглашается он, и когда собирается продолжить разговор, в комнату заходит его хореограф, прерывая их и выглядя раздражённым. — Луи, мне жаль прерывать вас, но ты нужен нам на сцене, чтобы закончить репетицию, — говорит он, бегло осматривая Джемму, прежде чем полностью проигнорировать её. Луи закатывает глаза. — Да, как скажешь, я сейчас вернусь, — он встаёт и предлагает руку, чтобы помочь Джемме. Она принимает её и поднимается. — Прости, что всё закончилось так быстро. Хотя мы ещё увидимся, и, если тебе что-то будет нужно, то ты всегда можешь позвонить мне, ладно? Дай свой телефон, я запишу номер. Джемма не возражает. Она вытаскивает телефон из кармана и передает его Луи, после чего парень быстро записывает свой номер. — Ладно, увидимся как-нибудь, милая, — он обходит её и возвращается на сцену, где парни смотрят на него в ожидании, словно ему только что рассказали секрет всей жизни. Луи не говорит ни слова ни им, ни кому-либо ещё. Ему нужно время, чтобы всё обдумать, медленно и серьёзно. Гарри нужна уверенность, чтобы выдержать эти отношения и окружение, которое будет давить, и Луи нужно придумать, как обеспечить её ему.
