Broken Soul

«Тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман»

Лидия ежится от холода, накидывая на голову капюшон от сиреневой ветровки, когда дождь начинает идти с пущей силой, а помогающий ему ветер смывать все на своем пути. Девушка быстро преодолевает расстояние от школы до дома, за пять минут добежав до нужного места и не успев даже толком промокнуть. Поворачивает ключ в замочной скважине, после чего дверь с характерным звуком открывается ей, и Мартин, стуча каблуками, взбегает по лестнице. Она заходит в квартиру, кидая сумку куда-то в сторону, и, заранее проверяя, дома ли мать, проходит в свою комнату. Лидия ужасается, замечая, что вещи на столе стоят не в правильном порядке, мысленно молясь всем известным Богам, чтоб это не мама увидела ее рисунки, и, аккуратно переступая по ковру, подходит к письменному столу, подбирая с него блокнот, содержащий упомянутые изображения. Мартин нервно сглатывает, быстро листая его, и вдруг останавливается на последнем рисунке, чувствуя, как к горлу подходит неприятный ком, блокирующий доступ кислорода. На странице красуется девушка, под недавним вдохновением нарисованная Лидией. Держа простой карандаш в руках, Мартин на тот момент вкладывала все одиночество, тоску и безысходность, что переполняли ее тело, поэтому рисунок получился невзрачным и даже угрюмым. Но крылья Лидия не изображала. Мартин рукой проводит по контуру, без труда понимая, кто посмотрел этот блокнот и нарисовал их. Эти крылья совсем не похожи на те, изображенные у ангелов и Богов на иллюстрациях в разных религиозных книжках, Интернете и картинах известных художников. Они скорее навивают что-то таинственное, скрытное, темное, закрытое от всего мира. Будто бы, рисуя их, Стайлз кричал, что самоубийство — не та красивая смерть, описанная в книгах. Почему? Потому что смерть не бывает красивой. Разве то, что смывает океаном прошлого чувства, эмоции, мысли, переживания человека, может быть красивым? То, что, подобию гранаты, убивает всех родных, близких и друзей вокруг, может быть красивым? Наверное, Стайлз тоже думает, что нет. Лидия уже собирается закрыть блокнот, как в углу замечает новую надпись. Мартин чувствует, как к глазам подходят слезы; она садится на пол, прикладывая рисунок к груди, и в пустоту произносит: — Не покидай меня, Стайлз. Не покидай…

***

А вы знаете такое чувство, когда ты перестаешь ощущать капли дождя на бледной коже? Стайлз думает, что от этого станет легче. Думает, что дождь поможет смыть все его отчаяние и боль, заставляющие губы дрожать, а тело содрогаться от слез. Глупо. Наивно. Это не помогает. Он не чувствует ничего кроме тягучей тоски, обволакивающей легкие. Становится внутри как-то жарко, будто у него шпарит температура под сорок, а руки такие холодные, что, кажется, их не растопит даже кипяток. Спину ломит, и парень сгибается пополам, отчаянно спрашивая самого себя, почему он сердцебиение чувствовать не может, а боль — да. Стайлз садится на скамейку, поджимая к себе колени и обхватывая их руками, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Только теперь ему не нужно прятаться. Его никто не найдет. У него хорошее укрытие. Смерть. Видит, как из какого-то двора выходит Айзек, держа между пальцев зажженную сигарету и выдыхая дым. Стилински по привычке дергается, не желая попадаться кому-то на глаза, и уже кладет руки на скамейку, намереваясь встать, но вовремя отметает эти мысли, вспоминая то, что никто кроме Лидии не может его видеть. Хах, в этом есть свои плюсы. Айзек легкой походкой приближается к Стайлзу, то и дело немного одергивая рукава тонкой синей ветровки с надетым сейчас на голову капюшоном. Стилински видит, как начинает приближаться гроза, но даже ухом не ведет. Теперь его не волнуют внешние факторы. А вот Лейхи не лучшее время для прогулок выбрал. Хотя, наверное, Стайлз не удивляется. Айзек никогда не отличался нормальной логикой и умом, разумеется. Если Джексон поступал как аморальная мразь, придерживаясь тем самым статуса в школе, то его лучший друг — просто идиот с садистскими наклонностями. Стилински чувствует подступающую тошноту, когда вспоминает, что именно сделал Лейхи и как оказался в «топе» причин, из-за которых сейчас Стайлз не слышит биение собственного сердца. Он нервно сглатывает, переводя взгляд на Айзека, который уже дошел до скамейки, и Стилински ощущает себя неловко, когда тот взглядом скользит прямо-таки по нему, сам того не осознавая. Лейхи присаживается на эту же скамейку, и Стайлз отметает мысли о том, чтобы по привычке подвинуться. Все равно тело Айзека пройдет сквозь него, какая разница? Стилински просто смотрит на него. В принципе, это и есть его единственная потенция. Лейхи никак не изменился. Тот же нервный взгляд, бегающий в разные стороны, те же дерганые движения и странная усмешка. Опять же, если сравнивать его с Джексоном, то Уиттмор более спокойный и расчетливый: в зеленых глазах нет никаких эмоций, а в ухмылке на лице можно прочесть лишь безразличие ко всему происходящему. Айзек выдыхает дым, прикрывая глаза от переполняющего легкие никотина, и протягивает одну руку по направлению к плечу Стайлза. Стилински нервно хмыкает, но не двигается и не отступает, полагаясь на то, что как обычно любое прикосновение проскользнет сквозь него. Но этого не происходит. Стайлз вздрагивает, чувствуя, как холодная влажная от дождя ладонь дотрагивается его руки, и Айзек, тоже непременно ощутив это, поворачивает голову, хмуря брови. Стилински вскакивает со скамейки, еле удерживаясь на ногах, и выпученными глазами наблюдает за реакцией Лейхи. Тот, видимо, удивленный не меньше, недоуменно вертит головой в поисках непонятно чего. Стайлз в защитном жесте обхватывает себя за плечи, пятясь назад, и падает на землю, поскальзываясь на грязи. В голове творится хаос, а мысли путаются между собой, сплетаясь в невидимые паутины, когда до Стилински доходит осознание — Айзек не может видеть его, но может чувствовать. И, вероятнее всего, не он один.

***

Тео проклинает чертов лакросс, капитана, команду, да и тренера заодно. Мало того, что разъяренный Финсток заставил их играть вечером в дождь, оправдываясь тем, что через неделю соревнования, а они «безнадежные инвалиды», так и Джексон — гребаный всеми любимый капитан — полностью согласился с такой идиотской позицией, вступив в ряды «настоящих спортсменов». Тео воротит. Тео кидает проклятую клюшку в другую сторону раздевалки, под аккомпанемент ударяющего по одному из шкафчиков кулака. Конечно, когда он выдвинул адекватную версию перенести никому не нужную тренировку на завтра, все его осудили и последовали за идеальным, мать его, Уиттмором. Разумеется, Тео Рэйкен ведь теперь изгой. У Тео Рэйкена нет популярной девочки-шлюхи, долбанутых друзей, привыкших унижать всех, кто от них отличается, и, следовательно, нет никакого авторитета. Тео рвано выдыхает и присаживается на скамейку, ладонями обхватывая пульсирующую от боли голову и сжимая короткие на ней волосы с такой силой, что, кажется, вот-вот они останутся у него в кулаках. Слышит приближающие шаги, но не оборачивается, упрямо разглядывая собственные запястья, пока до жути знакомый голос не окликает его. — Тео, — Малия присаживается рядом, на что Рэйкен лишь хмыкает и назло ей отодвигается, не желая и близко находиться рядом с этой девушкой. Тейт делает вид, что не замечает такого поведения. — Не хочешь поговорить? — на это Тео усмехается. Не-а, он не хочет. — Тебе есть разница до того, что я хочу? — он вскидывает брови, — ты делаешь то, что нужно тебе. Поэтому, выдавай уже, Малия, и не включай режим вежливой девицы. Тейт недовольно хмурит брови, но продолжает, очевидно, все-таки соглашаясь со словами Тео: — Знаешь, может быть, у меня не было к тебе сильных чувств, — Малия останавливается, когда Рэйкен начинает смеяться. И нет, ему не весело. Нет, это не смешно. Похоже, Тео Рэйкен просто уже сходит с ума. — Продолжай, — он пожимает плечами, пытаясь такой вальяжной речью показать свое безразличие к каждому слову этой сидящей рядом с ним девушки. Малия опять же пропускает это мимо ушей. Хм, не похоже на нее. — Но мне жаль тебя сейчас. — Мне не нужна твоя жалость. — Но сейчас все отворачиваются от тебя, а авторитет… — Мне похер, Малия. Пора бы уже прекратить делать, что вздумается, из-за какого-то глупого статуса в школе. Тео видит, как Тейт опускает глаза, сжимая руки в кулаки и поджимая губы. Рэйкен достаточно хорошо знает ее, чтобы понять, что значат такие действия: Малия не решается говорить то, что думает. И, наверное, это к лучшему. Потому что Тео впервые плевать на ее мысли. — У каждого разное мнение насчет этого. — Лишь процеживает она, очевидно, не найдя больше слов в сове оправдание, что снова смешит Рэйкена. Зачем она пришла? Чтобы еще раз повторить, что он увядает в самобичевании? — Это все? — Вообще-то, я здесь, чтобы узнать, как ты, — словно читая его мысли, вдруг выпаливает Малия, и Тео встает со скамейки, чувствуя, как гнев почему-то переполняет его тело. Наверное, из-за того, что он точно знает, что Малии Тейт неинтересно, как чувствуют себя другие. «Соблазн слишком велик. Мораль ни к чему, правда?» — Я нормально, — непринужденно проговаривает Тео, — теперь уходи. — Меня это бесит. — Малия тоже встает, ставя руки по бокам. Ох, недолго получилось у этой девушки сдерживать себя. — Бесит то, что, когда я спрашиваю «как дела?», ты всегда отвечаешь «нормально». — А меня бесит то, что ты спрашиваешь «как дела», только для того, чтобы спросить, а не для того, чтобы узнать правду. — Усмехается Тео и жестом указывает Малии на выход. Тейт, не заставляя долго ждать, гордо вскидывает голову и, стуча каблуками, уходит, наконец оставляя Тео одного. Он этому лишь рад. Бессмысленный разговор. Рэйкен точно знает, что не сможет переубедить Малию, что бы он ни говорил. Наверное, она не понимает, что он скрывал всю информацию целый месяц после смерти Стайлза только для того, чтобы именно она, Малия Тейт, не попала под удар. Они все знают, что Малия начала этот ад в жизни Стилински. Может, она виновата не больше, чем другие, но ее урон навсегда останется первым. А теперь, когда стало известно про ее измену, Тео перестал бороться с чем-то. Это было ударом под дых. Если раньше он как-то пытался убедить себя в какой-то неправоте Стайлза, то правда о Малии разрушила все те выдумки, которыми Рэйкен утешал себя все это время. Потому что Тео поверил ей, а не Стайлзу. Потому что Тео убил Стайлза из-за того, что был слепо влюблен. Потому что он пытался помочь ей и спасти от всех обвинений… а должен был спасать Стайлза. Мысли Рэйкена прерывает Скотт МакКолл, который весь промокший заходит в раздевалку, стараясь не смотреть на Тео. После смерти Стайлза много людей в школе перестали даже смотреть друг на друга: у кого-то это из-за страха, у кого-то — презрения. — Тренировка не закончена ведь, МакКолл, — ради интереса произносит Тео, снова присаживаясь на скамейку и наблюдая за Скоттом, который лишь пожимает плечами: — Ты же знаешь, я туда не из-за указаний Джексона пошел. Просто мне нравится дождь. Тео истерически смеется. — Почему же? — спрашивает он, скрещивая руки на груди. Да уж, непривычно сейчас вот так общаться со Скоттом после (опять же) смерти Стайлза. Будто жизнь всех этих подростков раскололась на «до» и «после» смерти Стайлза Стилински. — Из-за дождя не видно слез, — спокойно отвечает МакКолл, опуская глаза. — Интересно, — хмыкает Тео и уже встает со скамейки, желая валить из школы, как останавливается у раскрытого шкафчика Скотта. По спине Рэйкена пробегают мурашки. Ладони потеют, когда он видит в шкафчике футболку для лакросса. И это футболка не Скотта МакКолла. У Тео Рэйкена плохая память на числа, но номер «24» он запомнил на всю свою жизнь. Тео сам не успевает сообразить, как за считанные секунды хватает Скотта за ворот рубашки и со всего размаха прижимает его спиной к стене, из-за чего МакКолл жмурится от боли и хватает Рэйкена за запястья. — Эй, отпусти! — Это ведь его футболка, так? — Тео почти рычит, укрепляя и без того сильную хватку, — пока Джексон не выкинул его из команды, Стайлз в ней играл. Я прав? Скотт молчит, упрямо смотря Рэйкену в глаза, будто тем самым пытаясь телепатически передать какую-то информацию. И Тео это бесит. Он за секунду за шиворот притягивает МакКолла ближе к себе, а потом снова «впечатывает» затылком в стену. — С каких это пор ты называешь его Стайлзом? — вдруг задает вопрос Скотт, и Тео почти физически чувствует, как сердце норовит выпрыгнуть из груди. Становится тяжелее дышать, когда МакКолл продолжает. — Я думал, «убийца» тебе нравится больше. — Я. Никогда. Не. Называл. Его. Так. — Выделяя каждое слово, произносит Рэйкен, скрепя зубами от злости. — Зато твои дружки называли. Тео не отвечает. За Тео отвечает его кулак. Скотт не реагирует на удар. Сплевывает кровь, поднимая на Рэйкена полные злости карие глаза. Тот думает, что может убить его прямо сейчас за весь тот ужас, из-за которого Тео просыпается по ночам, проклиная всех этих гребаных мразей. И себя в том числе, разумеется. — Мы все виноваты, Тео, — еле слышно проговаривает Скотт, часто дыша. Рэйкен готов раздолбать эту стену к чертям. И, желательно, раздолбать головой Скотта МакКолла. Будто бы он последний, кто может понимать это. Будто он не осознает, насколько огромную ошибку они все совершили. — Тем не менее, ко мне обратился Стайлз, когда ты сделал это с ним. — Тео видит, как выражение лица Скотта меняется, и тот прикусывает губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Должно быть, МакКолл помнит. Что ж, такое невозможно забыть. — Ты же знаешь, что я не хотел! — выкрикивает он, вдруг хватаясь за плечи Тео, отчего тот даже вздрагивает от неожиданности. — Меньше всего я желал причинить боль ему! — Всем плевать, МакКолл, — Рэйкен пожимает плечами, отходя от стены и отпуская Скотта. — Именно ты стал последней причиной. Ни я, ни Малия, ни Айзек, ни Джексон. Ты, Скотт. МакКолл судорожно хватает ртом воздух, и Тео видит, как у того начинают слезиться глаза. Жаль ли его? Нет. Может быть, Тео Рэйкен такая же бесчувственная тварь, но он больше не собирается оправдывать содеянное ни одного из всех них. Каждый внес свой вклад для того, чтобы Стайлза Стилински больше не было. И каждый должен поплатиться за это. — Тео, что я наделал?.. — Скотт облокачивается спиной на стену, спускаясь по ней вниз, садясь на холодную плитку, и дает волю слезам. Рэйкен лишь опускает глаза, поднимает свой рюкзак с пола, попутно запихивая туда клюшку, и закидывает на плечо. — Не уходи! — вдруг вскрикивает МакКолл, — скажи, что теперь со мной будет? Тео пожимает плечами: — Лично я надеюсь, что ты не сможешь простить себе тот ад, что испытал твой бывший лучший друг по твоей вине. Скотт сглатывает, сжимая кулаки с такой силой, что в ладони врезаются короткие ногти, очевидно, ранящие кожу. — Никому такой любви не пожелаешь, да? — произносит Тео, прежде чем, несмотря на мольбы МакКолла, закрыть за собой дверь.