Сквозь века и жизни я буду рядом с тобой

      Было темно.       Пусто вокруг. Не было понятно, открыты ли глаза, смотришь ли ты на что-то (или это что-то смотрит на тебя). Пустота поглотила мрак, мрак царствовал в абсолютном вакууме, или тьма создала иллюзию бесконечного ничего. Темно и абстрактно, бессмысленно, если смысл имел хоть какой-то авторитет. Непонятно. Пусто, но вообще-то не страшно.       Страх настиг сознание, когда появилось что-то новое, несвойственное: на вроде бы своей коже появилось ощущение кажется прикосновения чьих-то чужих вроде бы рук. Они вытягивали из пустоты. Выцарапывали, тащили рывками на себя. Тьма отступала, и ослепительный мертвенный свет наводил ужас, погружал в взбудораженное беспокойство, и кажется своя душа потеряно металась в этих руках.       Страшно.       Страшно/страшно/страшно просыпаться.       Артур открыл глаза. Чьи-то руки лежали на его груди, и он вцепился в них мертвой хваткой, порывался вскочить и просто понять, что-нибудь разобрать в холодном сиянии, что-нибудь ощутить, услышать...       Он слышал.       Крики. Удивленные и перепуганные — чужие; хриплые и пугающие — свои. Чей-то голос без конца повторял: «О, Боже/Боже/Боже, Господи, твою мать». Артур не мог успокоить свое дыхание — он задыхался в переизбытке воздуха (в переизбытке света, звука). Голос, мужской, красивый голос, очень родной и очень красивый, которому наверняка принадлежали эти сильные, уверенные руки, этот голос овладел собой и помог Артуру совладать с реальностью.       Артур слышал: «Тише, тише, пожалуйста, тише, все вроде хорошо, давай, дыши».       Он не выпускал аккуратные запястья из крепкой хватки. Теплые ладони надавливали на его холодную, бешено вздымавшуюся грудь, опуская обратно на что-то твердое и обжигающе ледяное.       Артур смог разглядеть силуэт. Красивый, мужской силуэт с темными волосами, сверкающими в чужеродном свете, знакомый до рези в глазах. Артур моргал и прищуривался, вглядывался, пока не смог наконец разобраться.       Мерлин.       Ме-е-ерлин. Смешной, ошалевше уставившийся во все глаза на него, перепуганный до бледно-серого оттенка кожи, в каком-то забавном мешковатом белом халате с карточкой своего имени. Мерлин. Кажется, ничего не помнящий, но Мерлин.       Артур выдыхает, находя наконец контакт с реальностью, и улыбается. Улыбается, и видит, как Мерлин на автомате шокировано улыбается в ответ.       Артур пытается сказать, что чертовски рад видеть именно его рядом, но из горла вырывается лишь неопределенный хрип.       — Мер... — Артур хмурится, сосредотачиваясь на собственном звучании. — Мё-лиин, — он улыбается, сипя так громко, как только может, — Мерлин/Мерлин/Мерлин...       Артур понимает, что имя Мерлина — единственное, что он способен произнести. Это затрудняет положение, но не способно ему помешать: Артур может произнести это имя с тысячью подтекстов и интонаций.       — О, Боже, ты говоришь, — выдыхает Мерлин. Его запястья все так же обхвачены пальцами Артура, а его ладони плотно прижаты к успокоившейся потеплевшей груди, но он не спешит что-либо предпринимать.       — Так, хорошо, мое имя ты прочитал на бейджике, — неровно усмехается Мерлин. — Итак, ты... Ты Артур Пендрагон, да? И ты погиб от колотой раны в область живота двое суток назад. И ты воскрес. Три минуты назад ты воскрес, находясь в областном морге, в мою смену. Как думаешь, тот факт, что мой пациент вернулся с того света, определяет меня как худшего патологоанатома в истории или как Ли Пейса из «Мертвые до востребования»? ***       Так уж получилось, будучи столь нетерпеливым в вопросах, касающихся Мерлина, Артуру легче умереть, чем ждать, пока судьба распорядится, как лучше им пересечься. Поэтому одинокий медик, предпочитающий немую и нелюдимую аудиторию своего морга, со странным именем Мерлин и чудны́ми ночными кошмарами, неожиданно обретает вроде бы живого рыцаря, покоряющего его сердце и тихую квартирку на окраине.       Эту жизнь они оставляют для себя.       Ведь король Артур официально мертв. Нужно же извлекать плюсы. //02.05.16.