Сквозь века и жизни я буду рядом с тобой

      Мерлин, конечно же, во всем винит себя.       Это самое ожесточенное их заключение в темнице на его памяти. Конечно же, сравнится ли враждебный заморский король, даже самый бессердечный и равнодушный, с праведным гневом Утера Пендрагона?       Утера Пендрагона, узнавшего, что слуга его сына − величайший из виданных магов, именно в тот момент, когда этот слуга свои силы, по глупости, растерял.       Утера Пендрагона, которому свершить суд над изменником помешал собственный сын.       Утер не тронет Артура. Мерлин знал наверняка: он лишь запугивает и применяет свою изощренную методику воспитания, к тому же король довольно лицемерен в вопросах магии, если дело касается его семьи. И в приказе заточить принца в одной камере со своим слугой (магом) то ли выражает − поди черт его разбери − снисходительность, то ли желает измучить чувства обоих виновников напоследок − так сказать, преподать еще один урок из серии «Видишь, сын, все твои подданные когда-нибудь умрут, и вероятнее всего, от измены короне».       И все равно Мерлин сам виноват.       Мерлин опять попал в передрягу, Мерлина опять подставили, Мерлин опять проворонил все шансы, Мерлин опять сглупил, Мерлин опять все сделал не так. Мерлин опять подверг Артура опасности.       Артур снова пошел на поводу у горячего сердца.       Все ужасно. Дела обстоят хуже некуда.       Но Мерлин понимает: это тот самый переломный момент, когда они, в обоюдном доверии, находятся наиболее близко друг к другу. Он бы соврал, если бы сказал, что не чувствует тягучее удовлетворение, растекшееся по внутренним стенкам грудной клетки.       − Мерлин, − шепчет Артур в темноту, лежа головой на коленях юноши. Мерлин практически не видит его лица, но это совсем ему не мешает: он помнит каждую деталь лика своей судьбы. Ему бы только коснуться, а на утро – перед самым концом – увидеть еще разок при свете солнечных лучей.       − Да, Артур?       − А ты... − принц сглатывает. − Ты правда маг?       Мерлину совсем не хочется врать. Мерлин совсем не видит в этом смысл, ведь, должно быть, это последний разговор с его судьбой. Должно быть, нет смысла беречься, если не для чего. Мерлин хотел бы вызвать улыбку на лице Артура хотя бы еще один раз.       − Да, правда, − нежно шепчет он в ответ.       Мягкая тишина закутала их в согревающие простыни, защищая от сырости голых камней. Под потолком застыл серебристый свет сочувствующей Луны, не способной дотянуться до их лиц, чтобы утешить. Эти стены никому не позволят прорваться к ним до утра.       − Мерлин...       − Да, Артур?       − Спасибо.       Перебирая светлые пряди меж пальцев, Мерлин думает, что как-то так и должен выглядеть конец.       Мало слов и много объятий.       Мерлин не хочет плакать. Ему бы на мгновение продлить ощущения тепла под ладонями, и отодвинуть в сторону утро. Затянуть небо облаками, чтобы скрыть солнечный свет от земли. Ему бы оставить звучание голоса, сияние глаз себе. Забрать бы с собой печаль и поразить вечностью мечты. Мерлин хочет вспомнить каждый из артуровых снов, чтобы соткать самый лучший и оставить его Артуру.       − Засыпай, Артур, − он ласково целует его лоб. − Я сберегу твой сон.       Артур закрывает глаза, и в темнице сразу становится как-то темнее.       Все ужасно. Дела обстоят хуже некуда.       Но вот они одни. Вдвоем. Вместе. И только стенам слышно биение их обнаженных сердец.       А рассвет пусть решает сам. //19.09.16.