Сквозь века и жизни я буду рядом с тобой

      Люди обречены пересекаться.       Каждый из них, ежедневно, десятки тысяч раз они пересекаются друг с другом. Во времени, в месте, в действии. В мировой истории, просачиваясь между слоями накопленных секунд, годов, столетий; в своем собственном воображении, закрывая глаза и не видя знакомые лица перед собой; банально на улице.       Люди пересекаются постоянно, и оттого они разучились различать важные линии − выведенные будто мягким тупым карандашом, очевидные, если вглядеться, − среди остальных переменно то появляющихся, то пропадающих траекторий.       Люди ослепли. Регресс – тоже эволюция.       Тот, кто, возможно, сидит в темном укромном уголке, кто подарил человечеству эту особенность, кто больше всех заботится о них, медленно теряет надежду. Тот, кто создал то, что создал, теряет смысл всех алгоритмов. Он, наверное, постепенно угасает. «Впадает в депрессию» − так это теперь называется. Проще говоря, разочаровывается.       Люди умеют разочаровывать. ***       Человек, который не задается вопросом «как?», который никогда не проявлял интереса к системе, идет по улице. Не как всегда, но не бесцельно, идет, потому что знает, что придет туда, куда ему нужно, не в плане философии и фатализма, просто как человек молодой, ценящий время и, как это водится за людьми, совершенно неправильно распоряжающийся своей жизнью.       (Люди вообще не знают, что нужно делать со своей жизнью, зато их общество считает, что знает, считает, что оно вольно трактовать законы жизни. Самое интересное, что люди даже не могут взять в толк, кто это – общество, и почему оно говорит им, как жить. Но раз уж так заведено…)       Перед нами человек, идущий по улице. Жертва того самого общества, проще говоря. На лицо все признаки: загубленный потенциал глубоко на дне посеревших глаз, и убежденность общества в обратном, зажатое в твердой руке вместе с телефоном. Общество говорит: «Этот парень успешный», потому что само настаивает на воспитании в нем предприимчивого работодателя. Люди вообще ничего не говорят, потому что не видят. А сердце его, со щемящей тоской, ноет, завидев озерную гладь, и само не знает, почему, ведь и объяснить-то некому: тоску в глазах не видят, мольбы сердца не слышат. Еще общество говорит: «Этот парень везунчик», ориентируясь на светлый цвет волос, так популярный в этом обществе, красивую, по каким-то общепринятым параметрам, внешность и дорогую одежду. Внешность люди видят, с мгновение завидуют, и забывают, не зная, что, возможно, в собственном сне на прошлой неделе они приятно беседовали с этим человеком о последнем матче по футболу. (А ведь этот человек действительно любит футбол.) Сам человек на удачу не жалуется, но не знает, верно ли утверждать, что ему повезло в жизни.       Перед нами человек, время от времени забывающий про важную линию, не так уж и часто замечающий ее под ногами, но иногда, редко, очень редко, предающийся идеалистическим фантазиям и, что самое главное, не слепой. Его нельзя назвать человеком, видящим на сто процентов, вероятно, любой знающий свое дело офтальмолог предположит, что он склонен к близорукости, но он не слеп, как большинство людей. А еще в нем есть стремление – подсознательная тяга к цели, к которой ведет важная линия.       Поэтому, перед нами человек, машинально идущий по улице в соответствии со своей важной линией, не осознавая этого, направляясь одновременно и по своим делам, и к финальной цели.       Когда это происходит, никто, на самом-то деле, не готов.       Общество у себя на уме, люди – тому подавно, человек увлечен разговором, а тот, кто разочаровывается в человечестве и уже подумывает, не бросить ли свое дело окончательно, вообще не думает о сроках.       Есть, вообще-то, один, кто ко всему готов, но о нем позже.       Наш человек смотрит себе под ноги, погруженный с головою в диалог с абонентом на том конце провода, рассеянно следит взглядом за ровной пульсирующей линией, сплетенной с тысячами едва различимых пунктирных траекторий, обрывающихся и возобновляющихся в якобы хаотичном порядке. Он поднимает голову без очевидной для него причины, и слушает голос в трубке, смотрит вперед, скользит взглядом по женщине, проходящей мимо, уставившейся на свою попадающую траекторию к нему.       Он видит впереди мужчину.       Тот идет спокойно, просто идет, не спеша никуда, но и не прогулочным шагом, и смотрит выразительно, и в глазах видно истосковавшееся сердце. Наш человек, ловящий этот взгляд своим резко обострившимся зрением, человек, чьей сильной чертой не является поэтичность, сравнил бы чувство, сквозящее в фигуре мужчины, только с любовью, если бы мог связно думать в этот момент.       Они останавливаются напротив друг друга. У человека шумит в ушах, он не слышит и не хочет слышать больше ничего на свете.       Остального мира нет. Общества, людей и чего-то еще, не важно, ничего не существует.       Только всеобъемлющая грусть в глазах напротив и любовь в незаметном изгибе губ.       У человека пересыхает в горле. Язык чугунный.       Но они оба знают, что время еще не пришло.       − Мне жаль.       Слабая, ободряющая улыбка и короткий кивок вместо ответа.       С хрустом мокрого снега под тяжелым ботинком мужчины возвращаются звуки и воздух в легкие.       Они расходятся в разные стороны, образуя единую все удлиняющуюся непрерывную линию. Созданную до сотворения системы. Скрепленную миллиардами обещаний, ошибок и признаний. Вечную.       Тот, кто, возможно, сидит в темном укромном уголке, сокрушительно стонет.       Ошибка в расчете времени. //07.11.16.