Музыкально-черный

       Как только Рюноске ступает на деревянный пол, слышится громкий скрип, и кажется, что пол под ним прогибается. Акутагава вздрагивает и идёт на носочках вперёд, за ним — и Ацуши. Мальчишкам страшно, и хоть Рюноске не показывает этого, Накаджима не скрывает, вечно повторяя: «Зря мы это сделали, нас заметят». Такое поведение старшего не устраивает, и он резко смотрит на Ацуши, который от страха готов расплакаться. Акутагава подносит палец к губам, шикает и идёт дальше. Ацуши кивает самому себе и двигается за напарником, параллельно оглядывая комнату. На полу и мебели легко просматриваются толстый слой пыли, из-за которого у Накаджимы вечно появляется желание чихнуть, но он чётко даёт себе понять, что нельзя. Не сейчас. Пыли так много, что некоторые предметы оказываются почти неузнаваемыми. В комнате пахнет старостью и смолой. Этот запах настолько сильный, что голова идёт кругом. Проходы оказываются узкими, заставленными такими же деревянными стеллажами. Множество уже переплетающихся между собой паутин свидетельствуют о находящемся здесь большом количестве пауков, коих Накаджима до жути боится. Сама комнатка освещается одной-единственной лампой, будто её сюда кто-то принёс.       — Акутагава… Эта лампа ведь не просто так тут. Мы не одни на чердаке, — голос Ацуши дрожит одновременно от холода и страха. Несмотря на тот факт, что Рюноске в одной кофте, морозящий ветерок всё равно покрывает кожу. И как Акутагава спокойно терпит это? На чердаке намного холоднее.       — Спасибо за прояснение очевидного. Предлагаешь уйти? — спрашивает Акутагава без всякой издёвки. Ему самому эта ситуация уже давно не нравится, а место кажется настолько прогнившим, что невольно появляется желание побыстрее убежать отсюда и забыть об этом походе. Ацуши быстро кивает. Рюноске разворачивается, жестом показывая мальчику сделать то же, и они уже почти выходят, как раздаётся задорный, но серьёзный голос.       — Так вот кто взял мои ключи, — необъяснимый страх окутывает мальчишек, они погрязают в нём с ног до самой макушки. Ацуши начинает читать молитвы под нос, просить прощения за всё, что наделал, а Акутагава — ругать себя за эту тупую идею и за то, что заставил Ацуши ввязаться в это дело. Казалось, стоит музыкантам обернуться, и они увидят озлобленное лицо охранника или кого-то из учителей. Оба чувствуют страх друг друга. — Проделать такой путь, украсть ключи, зайти сюда, совершенно не боясь, и так сбежать? Не разочаровывайте меня, господа музыканты, — в голосе не слышится и намёка на злость, он скорее кажется ехидным, чуть-чуть строгим, и это вечное «господа музыканты» могло принадлежать лишь одному человеку. Вздохнув и набравшись смелости, Акутагава оборачивается.       — М-Мори-сенсей?! — раздаётся удивлённый крик на всю комнату. Ацуши вздрагивает от неожиданности, следует примеру Рюноске и, обернувшись, просто обомлевает. Перед ними стоит преподаватель с улыбкой от уха до уха и некой гордостью вперемешку со строгостью в глазах. — Что вы тут делаете?       — Что я-то тут делаю? Время позднее, не пора бы вам нынче спать, мальчики? Зачем пожаловали? И да, Акутагава-кун, будь так добр, верни ключи. Эти, — Мори-сенсей показывает звенящую связку в своей руке, — пришлось позаимствовать у Кое-сенсея, — он протягивает руку в белоснежной перчатке, на которой уже виднеется пыль, а Рюноске как-то дергано протягивает ключи. Учитель так же стоит и ждёт ответа на свои вопросы. Но мальчики оказываются настолько перепуганными, что попросту теряют дар речи, и он продолжает: — Я ожидал кого угодно, но что это вы двое… Кому скажу — примут за лгуна, простите, но не иначе. Акутагава Рюноске и Ацуши Накаджима вместе воруют ключи, вместе пробираются на чердак… Сказки и легенды.       — Ацуши не воровал ключи! И вообще, он ни при чём. Если будете ругать нас, вините меня, а его отпустите, я просто позвал его с собой. Он ни в чём не виноват, — уже второй раз за вечер Ацуши оказывается шокирован этой искренностью знакомого. Такая честность пугает.       — О-о-о… Ты защищаешь его, Акутагава-кун? И подумать не смел. Но в любом случае, отчитывать я вас не собираюсь. Вы только скажите: зачем пожаловали? Вы ведь знаете, что после девяти ученикам запрещено покидать комнаты.       — Мы… — говорить начинает Ацуши. Он просто ошеломлён искренностью Акутагавы и не хочет лишь стоять столбом. — Мы пришли узнать, что связывает Накахару-сенсея и Дазая-сенсея.       Щелчок, и Мори-сенсея будто подменяют. Его лицо теряет улыбку, уступая место растерянности. Кажется, будто ученики как-то обидели, расстроили, обозвали сенсея, но ведь ничего такого они не сказали? Или же наоборот, сказали то, что запрещено говорить в принципе?       Учитель смотрит в пол, потом на учеников. Он не может подобрать нужны слов. Затем он говорит тихим, серьёзным, спокойным голосом:       — Вы проделали столь опасный путь, чтобы просто узнать, почему два учителя не ладят… Надо же, до чего эти двое докатились со своими истериками… — эти слова он говорит будто себе, но по его взгляду можно понять, что он не доволен тем, какой оборот приняла эта ситуация. — Я не могу вас отпустить. Это будет не честно по отношению к вам. Прошу вас пройти за мной, господа музыканты, — он махает рукой, зовя к себе, а сам идёт по лабиринту из стеллажей и полок.       Ученики не задумываясь следуют за ним. В глазах читается немой вопрос: «Что происходит?». Мальчики поверить не могут в то, что сейчас им, только им одним, будет известно то, что так хотят узнать другие на протяжении нескольких лет. Конечно, это всё делается не для понтов в стиле «я знаю, а ты нет», но чем-то приятным в груди всё равно отдаёт. Накаджима вне себя от радости, чуть ли не прыгает — настолько для него интересна эта тема. Он уверен более чем на сто процентов, что истории Мори-сенсея как-то связаны с Накахарой-сенсеем и Дазаем-сенсеем, что-то внутри кричит о том, что так и есть, но он вынужден держать это в себе, пока всё не прояснится. И если это всё же неверная теория, Накаджима будет обязан спросить, о ком именно говорит учитель почти каждый урок.       Акутагава тоже рад, что хоть что-то прояснится в этой темени, и хотя он мастерски не показывает этого, но детская счастливая улыбка в тридцать два зуба на лице Ацуши вызывает лишь добрую ухмылку. У них разница всего лишь в два года, а Рюноске никогда бы и не подумал, что Накаджима ещё настолько ребёнок.       И вот они доходят до места, где стеллажей не так много. Мори-сенсей садится на старый, прочный, немного скрипящий деревянный стул и указывает мальчикам садиться на старый сундук, стоящий рядом. Конечно, мальчишки садятся рядом друг с другом и вопросительно смотрят на учителя. Тот поднимает с пола стопку бумаг. Это… вырезки из газет? Ситуация настолько огромного масштаба, что об этом даже в газетах писали?       — Я… не знаю, с чего начать эту историю… Пообещайте, что это будет строжайшим секретом. Даже Дазай-кун и Чуя-кун не должны знать об этом, — мальчишки опешивают от этих обращений. Обычно он зовёт их как обычно, сенсеями, а тут так близко…       — Это не обсуждается, сенсей, — говорит пианист.       — Отлично, — голос преподавателя кажется уставшим, говорит он тихо и медленно, но чётко выговаривая каждое слово. — Я всё ещё не знаю, с какого момента начать.       — С самого начала, наверное.       — С самого начала… Ну, если с самого начала, то это затянется… — Мори-сенсей вздыхает и начинает: — Самое начало — это два мальчика, которые пришли к порогу нашего интерната. Два маленьких труса, не знающие, куда податься, пришедшие сюда совершенно случайно. Как сейчас помню серьёзный взгляд карих глаз, в которых будто и нет страха. Сзади мальчишки в чёрном разодранном пальто был второй, ну совсем как девчонка. Он прижимался к другу, не желая отходить ни на шаг, крепко держал за плечи. «Ему, должно быть, больно и страшно», — подумал я тогда, но мальчишка впереди не показывал этого. Ему будто было привычно, будто всё так, как и должно быть.       — Учитель Мори, — я смотрю на Кое-сенсея. Она стоит рядом с мальчишками, держа первого за руку. А он вцепляется мёртвой хваткой и отпускать не желает. Её взгляд опустошён, меня это чуть-чуть настораживает.       — Я понял, тебя, Кое. Пожалуйста, оставь нас с мальчиками. Мы просто поговорим.       Девушка кивает и быстро выходит из кабинета. Темноволосый малый в растерянности, когда она уходит.       — Тебе незачем бояться, всё хорошо. Мы просто поговорим, и ты пойдёшь к ней вновь.       Они садятся рядом, и старший (или они были одного возраста, просто первый оказывается выше) начинает кратко рассказывать обо всём. Я не могу прочувствовать каково им было, но на груди становится тяжело.

***

      Дазай с самого детства был бесстрашным малым. Он вовсе не боялся что-то украсть, кому-то в очередной раз нагрубить. Всегда шёл на безрассудные поступки, будто пытаясь что-то кому-то доказать. И, как говорил Чуя, эта глупость когда-нибудь погубит его. Но на самом деле он восхищался другом. Восхищался его отвагой, умом и вообще гордился тем, что именно он его лучший друг. Порой завидовал:Чуя никогда не был смельчаком, лишь прятался за чужими спинами, беспокоясь только о себе. Но и это прошло, когда он встретил Дазая. Тот научил его быть чуть-чуть, но смелее, чему Накахара был несказанно рад. Он не был уже «только за себя». Скорее, «только за себя и Дазая». Осаму действительно был дорог Чуе, а Чуя — Дазаю.       Но, конечно, в бедности, вечном незнании, что будет завтра, было бы страшно всем без исключений, особенно если ты — ребёнок и знаешь всю непредсказуемость этого района с самого рождения. Дазаю было безумно страшно за себя и за Чую. Всё же сам он ничего не мог сделать.       И сейчас все компромиссы были позабыты, нравоучения — тоже.       Всё началось с простого: «Давай покинем это место. Вместе». Дазай не раз говорил, что хочет как можно скорее покинуть это захолустье, где они живут лишь в бедности, разделяя обычный кусок хлеба. Он буквально мечтал уйти куда-нибудь с другом, только случая не выпадало, как утверждал сам Осаму. Он сам себя обманывал, хотя знал, что ему просто страшно. И сейчас, ранним-ранним утром, он разбудил Накахару, протянул руку и сказал именно это. Ничего другого, кроме как согласиться, Чуе не оставалось.       Обычное путешествие превратилось во что-то ужасное. Сейчас Дазай стоял на пороге какого-то белого здания, будто мраморного. Людей было очень много, просто глаза разбегались. Никогда такого скопления людей эта парочка не видела. И дети, и взрослые — все смешались, что аж в глазах рябило. Дазай держался крепко, а вот Чуя уже по привычке спрятался за другом, боясь что-либо делать. Из этой толпы к ним подошла молодая женщина лет двадцати пяти на вид. Она ласково улыбнулась и наклонилась к мальчишкам, чтобы быть на одном уровне.       — Вы потерялись? Как ваши имена? — её голос был тёплым, добрым, напоминал что-то лёгкое и мелодичное. Под этот чудо-голос можно было засыпать — настолько он был чарующим и успокаивающим. У самой женщины были коралловые волосы и такие же глаза, а лицо обожествляла прекрасная, ласковая улыбка.       — Д-Дазай, — голос мальчишки предательски дрогнул, но отваги своей он всё равно не растерял. На первый вопрос отвечать не хотелось. Даже не то чтобы не хотелось — было попросту нечего. — А это Чуя… Накахара.       — Чуя и Дазай… — сказала женщина, будто запоминая для себя. Она встала и протянула руку. — Пойдёмте, не бойтесь. Я отведу вас к Мори-сенсею, — Дазай без лишних раздумий крепко сжал чужую тёплую руку. Она была гладкой на ощупь. Держать её было приятно, и отпускать не хотелось. — Мое имя Одзаки Кое-сенсей. Впервые Осаму Дазаю и Накахаре Чуе было спокойно.        — Эти двое рассказали мне, что живут в трущобах, и решили бежать, бежать как можно скорее оттуда. И их можно было понять.       Учитель говорит тихо, протягивая мальчишкам старые-старые фотографии двух классов, на которых были запечатлены счастливые улыбки Чуи и Дазая.       — Была также их совместная фотография, как же я любил её. Но в один день она пропала. Сейчас у меня нет ни малейшего понятия, где она может быть.       — Дазай-сенсей и Накахара-сенсей так редко улыбаются, и не факт, что искренне, — говорит Ацуши, констатируя факт. Учителя и вправду не улыбаются, выдавая лишь усмешки, ухмылки и натянутые полуулыбки. — Очень странно видеть их такими счастливыми. Но приятно.       Акутагава не берёт фотографии, лишь мимолетно оглядывает. Что-то мальчишке подсказывает, что дальнейшую историю знать они не должны. Из-за этого ощущения хочется убежать, забыть о том, что услышал, и до конца дней быть уверенным в том, что преподаватели просто с самого начала не ладили. Рюноске просто боится правды.       Дазай не понимает в этом мире, кажется, ничего. При всей своей любви к Бетховену, при всем уважении к Чуе (кое-что он скрывал, конечно же) Осаму не может играть чувственно. Будто какая-то огромная, толстая стена была преградой между ним и эмоциями. Почему, почему Чуя может отдавать себя всецело своему инструменту, а Дазаю это не дано? Именно из-за этого он и возненавидел фортепьяно. Оно огромное, грубое, унылое, однообразное и скучное. Просто ужасно. Оно не может быть как скрипка.       Скрипка, в отличие от фортепьяно, не может быть грубой. Дерзкой, но не более. Возможно, Дазай даже завидует лучшему другу. Как он полностью посвящает себя скрипке во время игры, как выражает всего себя, за что многие учителя его любят. От его игры нельзя оторваться. Полная гармония с самим собой и скрипкой. Он обожает свой инструмент.       И сейчас Осаму сидит за фортепьяно, пытаясь более или менее эмоционально сыграть Моцарта и его злосчастный «Реквием по мечте». Моцарт никогда не был его любимым композитором, но эта мелодия кажется ему очень эмоциональной. И вновь — кто бы сомневался? — ничего. Игра каменная, ничуть не цепляющая. Так, как Осаму ненавидит. Он ударяет по клавишам фортепьяно кулаком, изливая всю злость на нём.       — Оставь инструмент в покое, что он тебе сделал? — в дверном проёме показывается знакомая фигура. Сам будущий скрипач стоит перед ним, его лучший друг — Накахара Чуя. Его взгляд уставший: после урока Йосано-сенсея выживает вообще не каждый. Жестокая женщина с жестокими замашками и методами обучения. Полная противоположность Кое-сенсея. Порой Дазаю вообще кажется, что учительница относится к Чуе как к сыну. Это умиляло самого пианиста. Йосано-сенсей никогда бы не позволила себе такого. Не удивительно, что преподавательницы недолюбливают друг друга. Но всё равно Йосано-сенсей хорошая: материал объяснять умеет, и причём очень неплохо. Помогает ученикам, если они чего-то не понимают, хотя порой и криком.       — Что, урок подошёл к концу? — Дазай смотрит на друга с некой издёвкой.       — Да, и слава Богу, — юноша садится на табурет, расслабляясь: можно и отдохнуть после столь тяжёлого занятия. — Я очень устал, Дазай, поэтому прошу: не беси.       — Жаль. Я хотел сыграть «Полёт шмеля».       Пару минут молчания, и Чуя бросает привычное: «Ну давай, многоэтажка, удиви», после чего хватается за чехол со скрипкой, аккуратно, но быстро достает её, настраивает, вечно что-то бормоча, и встаёт, готовый играть.       Вот за что все так обожают этот дуэт — полная слаженность друг с другом. Они умеют чувствовать музыку напарника. Скрипка не была громче фортепьяно, она не вскакивала резко. Пианино не было слишком грубым, как часто бывает. Они дополняли друг друга.       Без Чуи Дазай безэмоционален. Без Дазая Чуя погрязает в собственных ошибках. Пианисту как-то удаётся прикрыть этот нюанс, чтобы скрипач полностью следовал за ним и не совершал ошибок как таковых.       Дазай любит и ненавидит игру Чуи одновременно. У него есть то, чего никогда не было у Осаму: чувства. Он может выражать себя полностью через свою любимую скрипку. Ему это удаётся лучше других. Это притягивает, завораживает. Нет ничего лучше, чем искренняя, чистая игра на скрипке. При всем желании Дазай не может позволить себе такую роскошь.       А как же красив сам Накахара Чуя, когда играет на своем инструменте. Прикрытые глаза, умиротворенное, но всё же немного напряжённое, — лицо, что показывает его знание своего инструмента. Он чувствует скрипку, и как он профессионально выражает это через игру. Он может. И из-за этого порой допускаются ошибки. Это Дазая и бесит. Он полностью отдаётся чувствам, совсем забывая о качестве музыки.       Чуя же немного иначе. Его профессионализм и качество никогда не утомляли, лишь придавали жару. Чуя понимает, что часто совершает ошибки, но не может ничего поделать с этим. Он не каменный, как Дазай, во время игры. И по этой причине Накахара и забывается. Эмоции побеждают, и допускаются порой существенные ошибки. Осаму тоже допускает их — не робот вроде как. Но в то же время его музыка непоколебимо спокойна. Его лёгкая полуулыбка придаёт всему этому шарма. Чуя не впервые замечает, как ему нравится наблюдать за умиротворенным Дазаем, когда он играет на форте.       Но всё это позабыто сейчас. Спокойствием и умиротворением даже не пахнет в данный момент. Совершаются грубейшие ошибки как со стороны фортепьяно, так и со стороны скрипки. Их вечная непоколебимая игра превращается во что-то не то. Ошибки режут Дазаю слух, и он винит в этом не только Чую, но и, причём по большей части, себя.       «Полёт шмеля». Не было и раза, чтобы они исполнили его безошибочно. Невероятный спектр эмоций захватывает так, что не понимаешь: играешь ли ты в такт, слишком быстро или слишком медленно. Пианист просто ошибается с нажатием клавиш, уже плюёт на правильность. Рука скрипача резко вздрагивает время от времени, но главная цель — дойти до конца. Доказать друг другу, что могут хотя бы доиграть. В очередной раз. Они любят что-то доказывать друг другу, даже просто очевидные вещи.       Но когда вся эта безумная гонка подходит к концу, оба облегчённо вздыхают. Чуя просто садится на стул, пытаясь отдышаться. Дазай чуть не падает на клавиши. И это чувство усталости и гордости за самого себя и друг за друга каждый раз переполняет их обоих. Это они оба и любят.       — Знаете, я очень любил смотреть на этих двоих. Вечно весёлые, счастливые, а главное — с лучезарными улыбками на лицах. Их обещания друг другу в вечной дружбе пробивали до мурашек — настолько эти детские обещания казались реальными, взрослыми. И эта вечная улыбка друг другу и судьбе восхищала. Эти двое будто бросали ей вызов, утверждая, что со всем они справятся вместе. Всем учительским коллективом мы верили в них не только как в дуэт, но и как в близких друзей. Самых близких друг другу на свете. Они были ещё совсем мальчишками… Дазай ненавидел вечные ошибки Чуи. Чуя же, в свою очередь, не любил безэмоциональную, каменную игру Дазая. Но вместе они звучали воистину прекрасно. Это им и нравилось. Это их и объединяло.       Учитель протягивает мальчишкам маленькую газетную вырезку. Бумажку будто хотели сжечь — чёрные края заставляли проскальзывать не лучшие ассоциации. Что там было написано, Ацуши разбирает не сразу, но разглядывает слова о ежегодном музыкальном конкурсе дуэтов.       — К чему это, сенсей? — спрашивает Ацуши, а Акутагава нагло забирает бумажку и вчитываться в неё сам. Его взгляд резко становится более серьёзным, он что-то бормочет, хочет сказать, но Мори-сенсей начинает первым.       Общешкольное собрание — тот ещё гемор. Прийти нарядными, сидеть два часа и слушать какую-то чушь. Кто-то из старших учителей обязательно скажет про какой-то глупый конкурс, где победителя легко можно купить.       Чуе и Дазаю уже как-то посчастливилось побывать на одном из таких выступлений, только вот пользы никакой, желания не было, и с тех пор от всех конкурсов они отказываются. Каждый год одно и то же. Осаму ненавидит этот цирк, но именно сегодня он идёт туда счастливым как никогда. Улыбается широко и искренне, вечно хихикает и повторяет какую-то мелодию под нос.       — Какая тебя муха укусила? Раздражаешь, — фыркает Накахара, скептически глядя на друга. Когда Дазай в таком приподнятом настроении — жди беды.       — Чтобы быть в хорошем настроении, Чуя, не обязательно нужен повод. Это ты вечно злюка. Улыбнись! — он подходит к раздражённому другу, протягивает руки и поднимает указательными пальцами чужие уголки губ вверх. Его голос и радость в нём — фальшивые, это Чую всегда и бесило. Он фыркает, бьёт друга по рукам и идёт вперёд. Тупой жизнерадостный идиот, как же раздражает.       — Мы уже опоздали из-за тебя. Отдуваться будешь ты, понял?! — хрипит Чуя, заглядывая в актовый зал и в очередной раз замечая, насколько он необычен. Конечно, не концертный, но сцена достойно большая. Высокие бежевые стены украшают различные скульптуры, присутствуют небольшие ряды, немного мест.       Осаму кивает и нагло толкает друга в зал. Не ожидая такого, Накахара спотыкается и чуть не падает. Подняв глаза, он видит недоумевающие лица Мори-сенсея и остальных учеников и учителей. Становится ужасно неловко.       — Дазай, будь он проклят, — Чуя краснеет и хочет уйти, но его останавливает пианист.       — Простите, Мори-сенсей, мы задержались, — невинно лепечет Дазай, держа друга за плечо, чтобы не убежал. Его натянутая улыбка восхищает девушек, притягивает друзей, и лишь один Накахара фыркает и негодует. Слишком натянуто, ложно, фальшиво — не его. Как другие этого не видят?       Чуя часто задумывается над этим. Скрипач что, одаренный? Он прекрасно различает натянутость Дазая и искренность — для него она была очень заметной и очевидной. А другие не замечают. Возможно — время, возможно — слишком близко знакомы. Чуя не знает, и, наверное, не узнает никогда.       — Почему я не удивлён? — тихо говорит учитель. — Ну, проходите, господа опоздавшие.       Всё как обычно. Ничего не меняется из года в год. Кто-то уходит, кто-то приходит, но суть одна: не интересно. Но когда звучит слово «конкурс», мальчишек аж передёргивает — настолько все эти конкурсы были однотипными, скучными. И для чего они? Чтобы доказать чьё-то превосходство? Бред, не более. Нет никого хуже или лучше. У кого-то есть то, чего нет у другого. И ведь Чуя с Дазаем — прямое доказательство. Ладно, об этом Чуя задумываться не хотел, ему стоит отвлечься. Но времени на это не дают: слышатся имена Накахары и Осаму.       — Что? — переспрашивает Чуя.       — Ты и Дазай-кун сможете подойти сейчас? — Чуя не успевает одуматься, как замечает, что остальные покидают зал. Пожав плечами, подростки подходят к учителю. — Позвольте сообщить вам о международном музыкальном конкурсе дуэтов, — он запинается, не договорив. Учитель прекрасно знает нелюбовь мальчишек к такого рода мероприятиям, но рискует спросить.       — Мори-сенсей, мы бы рады, но вы ведь знаете наше отношение к подобным… конкурсам, — явно сдерживается Дазай, по-хамски облокотившись на плечо друга. Накахара вздрагивает и толкает пианиста, что-то пробубнив. А тот лишь задорно улыбается. Он и не скрывает, что ему нравится такая ответная реакция Чуи.       — Я вас понимаю, — говорит учитель, с усмешкой смотря на музыкантов. — Я и сам не любитель данных мероприятий. Но это действительно будет второй и последний раз. Он очень важен для нашей школы.       — И что надо играть? — уже серьёзнее спрашивает Осаму, а Накахара недоумевает. Собирается согласиться? — Тогда я совершил ошибку. Жестокую ошибку, о которой жалею и по сей день. Я виню себя в том, что случилось.       Акутагава и Ацуши смотрят на учителя удивленно, в глазах так и застывает вопрос: что же играли учителя на том «злосчастном», как предвещал рассказ, конкурсе? Учитель протягивает маленькую газетную вырезку, печально смотря в пол.       И, улыбаясь тому, что Дазай проявил интерес, Мори радостно отвечает ученику:       — Я бы хотел, чтобы вы сыграли «Крейцерову сонату».