Музыкально-черный

      В последнее время тренировки дуэта заканчиваются криками Накахары. Подросток он вспыльчивый, всякие подколы не любит, и сорвать ему голос проще простого. Чуя знает, что Осаму получает нереальное удовольствие от криков друга, поэтому пытается орать как можно меньше. Но этот ублюдок всё на зло делает, лишь бы Чуя кричал.        Он бесится. Как говорит Дазай, Накахара взбешен всегда. Но последние недели оказались пыткой именно для скрипача. Он срывается, злится, орёт на друга, проклинает его всеми отборными проклятиями, а всё почему? Чёртов Дазай согласился на этот конкурс, не советуясь. Он сам пошёл к Мори-сенсею и сказал «да» за двоих, нагло наврав о том, что Чуя тоже хочет, просто мечтает участвовать. Осаму отмахивается: подумаешь, какой-то конкурс. Но этот «какой-то конкурс» стоит Чуе неимоверных сил. Впрочем, как и Дазаю.       Репетиции отнимают много времени, не говоря уже о силах. Всё время уходит на повторение мелодии, чтении нот.       — Не понимаю, почему мы должны играть крейцерову… — жалобно стонет Осаму, вздыхая и смотря на фортепьяно. Он уже раз эдак в двадцатый прошёлся по клавишам.       — А я не понимаю, почему мы вообще должны участвовать в этом дебильном конкурсе. Сам же ненавидишь всё это, так на кой-чёрт и меня ввязал?!       — Ничего ты не понимаешь, Чуя! Давай лучше отдохнём, а я сыграю твою любимую!       — Чт…       «Он что, собирается взяться за скрипку сейчас?» — думается Чуе, но Дазай лишь выпрямляет спину и собирается что-то играть. «Буря»? Нет…       Лёгкие насмешливые нотки раздаются по довольно большой комнате. Ну конечно: Григ и его «Шествие гномов»! Чего можно ещё ожидать от Осаму, чтоб его, Дазая?! Накахара буквально готов убить друга. Почему именно — пояснять никто не собирается, да и не нужно. Чуя, конечно, никогда не комплексовал по поводу своего роста, но когда этим фактом скрипачу тычут прямо в нос, он действительно злится. Ну не обделила вселенная его ростом, это разве повод для шуток? Дазая, например, мать-природа решила оставить без мозгов, живёт человек… Хотя, тут ещё подумать надо.       А сам Осаму улыбается, но его улыбка не сползает с лица даже когда Чуя хватает его за воротник светло-голубой рубашки и тянет на себя, явно подготавливая кулак для предстоящего удара.       — Дазай! Ублюдок, сукин сын, когда же ты помрёшь?!       — Дамы вперёд, — ещё смеет улыбаться и насмехаться.       — Я затащу тебя в гроб с собой!       — Прости, я лягу в гроб только с очаровательной девицей. Ах, ну да, ты же тоже девица, правда, не совсем очаровательная…       И всё же слышится удар. Настолько сильный, что он глухо раздается в коридоре.       Акутагава опускает взгляд: это были крайне странные отношения для таких друзей. По крайней мере, так их описывал учитель.       — Эм, Мори-сенсей… Это разве друзья? — спрашивает Накаджима.       «Этот мальчишка что, читает мысли?» — думается Рюноске.       — У них такая дружба, Ацуши-кун. Их отношения основываются на взаимной ненависти друг к другу, но так же и взаимопонимании, поддержке, любви. Никто из них никогда не говорил, и, наверное, не скажет, но они настолько близки, что и не нуждаются в этих признаниях. Они просто знают, что нужны друг другу. По крайней мере, знали…       Последняя фраза кажется более печальной, будто опустошенной. И у мальчиков от этого появляется некая горечь на языке.       Не покидает ощущение, что учитель чего-то недоговаривает, о чём-то умалчивает. Будто избегает чего-то, что навсегда порушит представление мальчиков о сенсеях. Это не пугает, скорее, ещё больше интригует.       — Так… Как они выступили?       — Это не важно, — Мори-сенсей резко встает со своего места, да так, что бедный пианист вздрагивает, а учитель подходит к дальнему стеллажу и начинает что-то увлеченно искать, бубня или напевая себе под нос. Мальчишки так и не могут разобрать.       «Простите?..» — хочет было спросить Акутагава, как напротив них садиться преподаватель с толстой папкой.       — Если вы хотите знать, то отыграли они ужасно, — он говорит это настолько резко, что на первое время эти слова просто повисают в воздухе. Он не сказал — просто бросил эти слова. Его лицо серьёзно, а сам он что-то увлеченно продолжает искать. — Но последние тренировки проходили просто великолепно. Они бы смогли занять первое место, и ничего бы не случилось. Но нет. По Дазаю-куну не скажешь, но он очень самовлюблённый.       — «Не скажешь»? — в унисон произносят мальчишки со скептическим выражением лица.       На самом деле, Ацуши замечает, что учитель не такой уж и самовлюбленный. Скорее, он пытается скрыть свою слабость за этой пеленой фраз в стиле: «Понимайте, я настолько классный…» Это, конечно, не профессионально с его стороны, но все это просто не воспринимают всерьёз. Смеются, наверное, ведь учитель он хороший. Да, после подобных реплик он и сам порой хихикал. Но Накаджима замечает, что после подобных фраз, мимолётно, миллисекундно, во время натягивания полуулыбки она подрагивает, а в карих глазах читается непередаваемая грусть, будто он сожалеет о чем-то. И как бы странно это ни было, Ацуши действительно это порой завораживает.       У Дазая-сенсея очень низкая самооценка.       Накаджима лишь Кёке-чан рассказал об этом, на что девочка ответила, что у Накаджимы просто глюки. Это очень оскорбило его тогда, но ничего он поделать не мог.       Но в какой-то степени он всё же рад, что не один это замечает. Значит, с ума ещё не сходит.       Для Акутагавы Дазай-сенсей — словно закрытая книга, которую могут прочесть лишь избранные. Настолько его характер сложен, а игра необъяснимо одновременно пуста и переполнена различными красками, что хочется невольно переслушивать.        Грызть ногти — дерьмовая привычка. И Чуя это знает, но перестать это делать не может. До их выступления считанные минуты, и Чуя просто не может сидеть на одном месте, поэтому настраивает скрипку стоя. Пытается, но всё попросту валится из дрожащих рук.       Они отлично отрепетировали партию, бояться нечего, но, чёрт возьми, Накахара будто проклят и ведёт себя как паникёр. Поддаётся панике в два счёта, что просто отвратно сказывается на игре.       — Может, перестанешь носиться? Голова уже кругом идёт… — фыркает Осаму и вновь накрывает лицо книжкой в бумажной обложке. Скрипач не даёт Осаму ночью толком поспать, вечно заставляя повторять мелодию, движения рук. А ведь перед выступлением всегда нужен здоровый и крепкий сон, но Чуе, кажется, всё равно. Пока он сам не заснул в сидячем положении, облокотившись о чужую кровать.       В итоге проспали они чуть больше трёх часов. Дазай-то отыграет своё, а вот Чуя… Тут бы задуматься.       — Мы не готовы, Дазай, понимаешь? Повтори мело…       — Да готовы мы, Чуя, готовы! — пианист вскакивает и хватает друга за плечо, уже просто крича на него. — Я всю ночь повторял её из-за тебя. Знаешь, что мне приснилось сегодня за эти несчастные три с половиной часа?! Бетховен и его, блять, соната! Я уже ненавижу его! Ты просто заколебал меня с этим! Заткнись и отыграй нормально ты, я-то не ошибусь в отличие от некоторых! — срывается Осаму. Его лицо выглядит на редкость озлобленным.       Чуя отталкивает друга от себя: никто не смеет оскорблять его игру.       — А ты… Будь добр играть хоть с толикой эмоций!       — Что?..       — Да ты обычный камень за фортепьяно! Ты хоть понимаешь, как это непрофессионально смотрится! Да твою игру просто не интересно слушать, скучно, не цепляет!       Дазай хочет закричать на друга, и тут наступает их очередь.        Мальчишки следят за лицом учителя. Оно подавлено, и кажется, что преподавателю сложно продолжать. Перед ним будто встает та самая картина шестилетней давности.       Сотни пар внимательных глаз, повисшее напряжение в воздухе, волнение учителей и разрывающие слух ошибки Накахары Чуи. Ужасно. Это была ужасная партия. Чуя тонул в своих ошибках, а Дазай просто играл. Как всегда — безэмоционально. Он просто нажимал на клавиши. Но судьи и эту игру оценят: им всё равно на эмоции, лишь бы без ошибок. А учителя, которые так заботятся о том, чтобы ученики полностью посвятили себя игре, просто готовы были попадать в обморок.       Это было ужасное выступление, и юные музыканты это знали.       Оно и порушило их столь крепкую дружбу.