Музыкально-черный

      — Мори-сенсей? — шепчет Ацуши, и учитель словно возвращается из задумчивости: вздрагивает и смотрит на детей. Они выглядят сейчас как испуганные котята — настолько боятся узнать, что будет дальше.       Учитель достаёт некое письмо и, посмотрев на него, чуть ли не пускает слезу. Бумага потёрта, местами порвана. Набрав в лёгкие побольше воздуха, преподаватель продолжает:       — До того, как вернуться в школу, Чуя написал Кое-сан письмо. У них были очень доверительные отношения, как у матери и сына. И к нему Кое-была особенно строга, но вместе с тем и уделяла больше всего внимания. Она сделала Чую таким… Эстетом. Начиная от красивого почерка и заканчивая стильной одеждой — всё это Кое. Я не зачту вам всё, тут очень много, а лишь маленький отрывок. «Я был так глуп, Вы учили меня мыслить головой, а не сердцем, и это меня никогда не подводило. Но в момент ухода из-под Вашего крыла я был так зол, так рассержен, что попросту оставил Вас, хоть и был осуждён Вашими мыслями. Не послушав Вас в тот момент, я уже не достоин быть прощённым, но прошу, только Вам я могу доверить то, что случилось со мной, — Мори-сенсей останавливается и вздыхает — это больно. — Я поплатился своими же ладонями. Мои прекрасные руки, которые, по Вашим столь верным словам, принадлежали скрипке, теперь покрыты рубцами и волдырями. Они словно побывали в адской печи. На них невозможно смотреть». Чуя сжёг свои руки. И одному лишь богу известно, специально это было или нет. И при каких обстоятельствах. Возможно, он и сам не помнит. Но… Вот поэтому он и носит перчатки.       Учитель поднимает глаза на мальчиков. В их глазах читается скорбь и шок. Даже столь непоколебимый Акутагава лишь держится за голову и пытается просто представить себе всю эту картину. Чуя-сенсей для всех — конченный эгоист, который только и думает что о своей внешности. Но теперь его попросту невозможно представить в подобном свете.       — А… А Дазай-сенсей? Он ведь… Как он оказался в школе вновь? И его руки… Он же не… — подает голос Акутагава, но тут же прикусывает язык, когда не видит на лице сенсея ни единого противоречия.       — Новость о том, что известный пианист ни с того ни с сего покончил жизнь самоубийством разлетелась быстро, точно так же, как и замялась «простым уходом». Их двоих мы приняли с распростёртыми объятиями. Их улыбки были такие… Неподдельные. И это было красиво.       — Они пришли вместе?       — Нет, конечно. Дазай пришёл на месяц позже, но счастья было не меньше.       — Что они сделали, впервые увидевшись?       — Даже не представляю. Но, полагаю, это была не радушная встреча двух лучших друзей.       Работа учителя намного сложнее, чем Чуя себе представлял. Казалось бы, чего сложного-то? Пришёл — рассказал — ушёл. Но эти вечные журналы, бумаги и собрания так утомляют. Да, даже дети. Они жестоки, и каждый из них представляет что-то своё. Они выползли из нищеты, и с ними очень сложно управиться. Но, на удивление, это интересно, и Чуе, несомненно, нравится. Но собрания — его самая ненавистная часть. Что полтора года назад он не любил школьные собрания, что сейчас — учительские.       Вот и сейчас: он практически бежит на собрание; всё как на зло с самого утра валится из рук: то он чуть не уронил вазу в кабинете у Кое-сан, то на уроках вечно ломался мел или падали бумаги с нотами, то он просто спотыкался.       Самый короткий путь до учительской проходит через кабинет репетиций. Там есть витражное окно, через которое можно увидеть происходящее внутри. Пусть видна лишь четверть помещения, но и это уже неплохо.       Проходя мимо него, Чуя невольно смотрит туда и, видя знакомую высокую фигуру, останавливается.       Он бесцеремонно заходит в кабинет, специально громко открывает дверь (боже, она всё так же ужасно скрипит), и фигура, стоящая до этого спиной ко входу, резко поворачивается.       — Чу…       — Кто явился! — восклицает Накахара. — Блядская звёздочка мира музыки, выдающийся пианист, «переплюнувший» самого Бетховена, — Осаму Дазай! Да ты, чёрт побери, чересчур юморной.       Голос у него полон издёвки, а глаза так и мечут презрением. В чужих же карих читается лишь мольба.        Мольба?       — У тебя есть все основания ненавидеть меня, но прошу, Чуя, дай объясниться…       — Объясниться? И что ты хочешь объяснить? Не терпится поскорее похвастаться своими успехами? Не переживай, я рад за тебя. Решил навестить старую школу? С чего бы? Неужели время нашлось? Ах, какая честь! — Чуя показательно кланяться, этим жестом выражая всё саркастичное уважение к персоне Дазая. — И чем мы тут заслужили счастье в твоём лице? Чем я заслужил? — последние слова Накахара произносит тихо, будто самому себе.       — Я ушёл из музыки, Чуя. А тут я теперь учитель фортепьяно. Можешь поздравить.       — Учитель? Да ты издеваешься…       — Новости хотя бы смотреть надо, — эта фраза — лишняя. Дазай понимает это после угнетающего взгляда собеседника.       — О, мне так жаль, что все новости, где фигурирует твоё имя, я сразу переключаю. Учитель фортепьяно? Ты смеёшься надо мной? Да мне не хватит слов, чтобы описать всё негодование при виде тебя… А тут ты ещё работать собрался через стену. Что же тебя не устроило в карьере пианиста? Или надоело?       — Вот ты стоишь и думаешь, какой же я ублюдок, но это всё так лицемерно, что я просто ушёл.       — Что у тебя с руками?       — Волнуешься?       — Скорее, спрашиваю ради приличия. Знаешь… А это так смешно. Всё это время, все эти два года я избегал и весточки о тебе, а теперь мне работать с тобой. Ты преследуешь меня? Да пусть тебя прикончит сам сатана, Осаму Дазай!       С этими словами Чуя покидает комнату и уходит туда, куда ведут его ноги.       Все молчат. Опять. Слов просто не находится. Пока учитель не опускает взгляд на свои наручные часы.       — Час поздний, господа музыканты. Не пора бы вам спать?       — Уснёшь тут после такого, — комментирует Акутагава. — И что? Это продолжается и по сей день? Взрослые люди, а ведут себя как самые настоящие дети, аж противно.       — Акутагава… — попытается успокоить его Ацуши, но останавливает сам себя.       — Что? Что «Акутагава»? Это так… глупо и эгоистично по отношению не друг к другу, а к самим себе же! Нет бы подойти и поговорить нормально. Конечно, нет, много чести, а ученики головы ломают над этой драмой! Чёрт бы их двоих побрал!       Никто ничего не отвечает. Ацуши — из страха, Мори — из принципа. Учитель встаёт и просто идёт к выходу. Мальчишки, словно хвостики, следуют за ним.       Всю дорогу их сопровождает молчание, что лично на Ацуши давит, чего не скажешь об Акутагаве. Скрипач погружен в свои мысли, и хорошо, что его не тревожат. В голове Накаджимы же просто пустота.       И всем троим кажется, что это конец. Дети получили что хотели, а большего и не надо.       …Пока на следующий день, после урока, в первые минуты перемены, к Акутагаве не подбегает запыхавшийся Ацуши.       — Акутагава! Срочно! Мы… Мы должны сыграть «Крейцерову сонату». Ту, что играли учителя.