Музыкально-черный

      Зима быстро пришла на замену осени, а после подошла и очередь весны. Пожалуй, это самое красивое время года. А особенно завораживал апрель. Сквозь снег прослеживается почва, наконец виднеется зелень, которой так не хватало зимой.       Ацуши не отрывает взгляда от сакуры, которая отлично видна из окна классного кабинета. Он осознаёт уже в сотый раз, что не может описать это дерево. Сакура не мудра, не могуча, как дуб. Она словно красивая, изящная гейша, как называл её Мори-сенсей. И Накаджима полностью согласен с его словами. Ты можешь коснуться сакуры, её розовых лепесточков, но она не ответит тебе, и всё, что ты получишь — это холод и бархат её листьев.       Прошло целых пять лет с того момента, как его взяли в эту школу, а кажется, будто он тут вечность. И он по сей день благодарен всем, кто его окружает. Добрый коллектив, понимающие учителя, мирная атмосфера. Учиться ему еще пять лет, а он уже временами задумывается о будущем.       Кем он будет? Продолжит ли играть на пианино? Или, возможно, отдаст душу и руки другому инструменту? Все ответы крылись в догадках, на самых задворках сознания.       Из раздумий его выводит холодный надломленный голос.       — Ты идёшь?       — А… Да.       Полгода назад Ацуши предложил Акутагаве сыграть на конкурсе, который будет через две с половиной недели. С того момента они буквально неразлучны. После занятий репетируют с Мори-сенсеем, а потом просто говорят — час, два три — пока не наступает комендантский час и не становится тяжело шевелить языком.       Акутагава… Он не подпускает к себе людей. Предпочитает справляться со всем один, полагаться на самого себя и изредка на сестру. И в какие-то моменты Ацуши, наверное, всё же кажется, но Рюноске стал будто раскрываться. Как закрытый бутон, который долго распускается, но вследствие превращается в прекрасный цветок. Только Акутагава мрачнеет.       В первое время Ацуши боялся даже смотреть на него, будто Рюноске мог наложить на него проклятье. Но сейчас между ними нет этой неловкости, недомолвок, каждый высказывается, не пытаясь солгать. Они говорят буквально обо всём на свете. Акутагава был крайне удивлён, когда слова Мори-сенсея подтвердились.       — Почему вы с такой радостью записали нас в дуэт?       — Почему?.. Ну, вы словно отражение друг друга. Это разве не прекрасно?       Накаджима действительно понимает Акутагаву лучше кого-либо другого, так же и наоборот. И это правда прекрасно. tab>— Опять думал о будущем? — спрашивает Акутагава, выходя из кабинета, и за ним уже поплёлся Ацуши.       — Да ты читаешь меня, словно открытую книжку… Да, думал. Но что в этом такого?       — Пацан, тебе шестнадцать, до окончания школы ещё пять лет. Если ты, конечно, не хочешь уйти раньше.       — А ты разве не задумываешься?       — Нет. Ты ведь знаешь, я не люблю задумываться о завтрашнем дне, что уж говорить о пяти годах? Что будет, то будет.       — Ну да, ты себе и не думаешь изменять… — тихо комментирует Ацуши.       — Это плохо? Понимаешь, от всех этих мыслей голова просто идёт кругом, в итоге мозг просто вскипает. Лучше просто отдохнуть после уроков, а не изматывать себя лишними мыслями, так?       — Не знаю, плохо ли, но не думаю, что к хорошему оно приведет.       — Молчал бы, — Рюноске отвешивает Ацуши подзатыльник. Накаджима хочет ответить, но они уже подходят к кабинету, и он просто тихо бурчит в сторону хмыкнувшего Акутагавы. Через витражное окно виднеется силуэт учителя Мори. Он опять перебирает какие-то бумажки, задумчиво смотрит на одну из них, а после откладывает и берётся изучать другую.       Войдя в кабинет, Ацуши как обычно глубоко вдыхает немного пыльный воздух. Кабинет находится на солнечной стороне, поэтому от светлых обоев и палящего солнца попросту начинают болеть глаза. Но Накаджиме от этого как-то приятно.       Когда-то в этом кабинете Дазай-сенсей и Чуя-сенсей репетировали «Крейцерову сонату». Тоже. И поэтому учитель посчитал, что это будет довольно символично.       — До конкурса чуть больше двух недель. Вы готовы?       — Как никто иной, сенсей! — восклицает Ацуши, садясь за фортепьяно. Акутагава же достаёт и начинает настраивать свою скрипку. — Что-то мне подсказывает, что отыграем мы отменно.       — Я не сомневаюсь в этом, господа музыканты.       Через какое-то время юноши начинают играть. И их игра на той самой «золотой середине». Равномерна, стабильна, и звучит это действительно красиво. Если игра старшего поколения была более острой, колкой, резкой, то это — полная противоположность. Играют они спокойно, никуда не торопятся, но вместе с тем игра переполнена чувствами, что, конечно, ощущается, и это словно мёд на душу. Учитель Мори любит их игру, и он даже не скрывает этого. Преподавателю не столько важно первое место, сколько отношения между участниками дуэта. А с этим, кажется, всё в порядке.       После очередной репетиции юноши вновь садятся недалеко от общежития, чтобы поговорить. Как обычно. Тепло — хоть это и не в духе Акутагавы — и искренне.       — Как думаешь, я справлюсь? — тихо спрашивает Накаджима, смотря в пепельные глаза напарника. Тот приподнимает бровь, но всё же отвечает:       — У тебя нет выбора.       — Да, ты прав, — усмехается Ацуши, а после серьёзно продолжает: — Просто… Не знаю, поймёшь ли, но чем ближе этот день, тем сильнее ощущение того, что я облажаюсь. Мне страшно. Что если тебе предложат контракт, и ты уйдёшь, и…       — Эй-эй, не расплачься тут. Во-первых, до скрипача-«дьявола» мне ещё топать и топать. А во-вторых, кто из нас двоих горит большим желанием прославиться? Мне всенародное признание ей-богу не сдалось. Пойду ли я, если предложат? Зачем? Только если дуэтом с таким нытиком, как ты. И то вряд ли. Я не люблю большие скопления людей, следовательно, если я прославлюсь, в моей жизни появится намного больше людей, верно? А оно мне надо? Всё будет хорошо, отыграешь своё.       Рюноске лишь хлопает легко пианиста по голове, и как-то не хочется возражать. Он справится, да, только стоит быть более уверенным.

***

      Ацуши легко вывести из себя, он паникует по любому случаю, но вот плачет редко. Сейчас он лишь метается за кулисами, всё время пытаясь посмотреть на сцену: сколько людей пришло, ибо морисенсеевское «немного» не сильно и утешает, зная его.       Удивительно — как Акутагава сидит и не шевелится? Будто сидит в гостях у друга, или вообще дома. Для него это что, ничего не значит?       — Я просто не такой паникёр, как ты. Всё просто. Да, это конкурс, это важно, но разве от него будет зависеть твоя будущая жизнь?       — Ну, на жизнь Дазая-сенсея и Чуи-сенсея это повлияло…       — Давай не об этом? И мы, вроде как, договорились не поднимать эту тему. Мой учитель просто дурак.       — Мы будем играть ту сонату, которую играли они. На той же сцене.       — И что?       — Это же так важно! Что они подумают? А вдруг поговорят? Или поссорятся окончательно и запретят общаться нам? Я не хочу!       — Ацуши, — Акутагава встаёт и недовольно смотрит на напарника.       — Я так боюсь… — честно сказал Ацуши. Его глаза выражают неподдельный страх, а голос дрожит. Кажется, он вот-вот готов заплакать. Он так сейчас похож на дворового котёнка. Словно от так же пробыл под холодным дождём несколько часов. Хочется приласкать его, утешить. Акутагава поджимает губы — объявляют их выход.       — Всё будет хорошо, — Рюноске берёт свою уже настроенную скрипку и выходит на сцену первым. За ним хвостиком выбегает и Ацуши.       Яркий свет, тёмный зал, видны лишь макушки людей, не более. Ацуши знает: на балконе все учителя. Облажаться — подвести всю школу. Мори-сенсей верит в них и надеется, поэтому он не может отыграть плохо. Как сказал учитель, для Дазая-сенсея и Чуя-сенсея это будет… Сюрпризом? А сюрпризом ли?       Только сейчас Ацуши одолевают противоречия. Стоит только встать на место Чуи-сенсея. Он ненавидит Дазая-сенсея, и увидеть его ученика в паре со своим… Так себе развлечение.       Накаджима садится за фортепьяно, а Рюноске подносит скрипку к плечу. И начинает. Такая отстранённая, но в то же время заманчивая мелодия кружит голову.       — Ты знал?! — вспыхивает Накахара, оборачиваясь к Дазаю. Он сидит как обычно рядом с Кое-сан.       — Я и понятия не имел! Наверное, я бы тебе сказал. Ах да, ты, скорее всего, не послушал бы.       Чуя цокает языком, хмурится и снова смотрит за выступлением. Смотрятся они красиво, тут даже оспаривать нечего. Скрипка и фортепьяно. Просто восхитительно.       Отменная подготовка, их игра спокойна и так расслабляет, балансирует.       И хоть за ними и не видно того страха, у Ацуши буквально трясутся ноги. Кажется, он вот-вот упадёт в обморок прямо на клавиши, но это будет полнейший позор. От одной лишь мысли о том, что на них, именно на них, сейчас сосредоточены несколько сотен пар глаз начинает предательски болеть живот. В голове чёткий образ клавиш, но он словно оглушён. От страха он не слышит ни свою игру, ни игру Акутагавы. И это, безусловно, давит.        Голова Акутагавы попросту пуста. Нет ни единой мысли, и в какой-то степени это прекрасно. Коленки трясутся, но сам он прикрывает глаза, чтобы не смотреть на публику — так менее страшно. «Это скоро закончится», — успокаивает он себя.       Дазай не может и слова промолвить. Чуя молчит. К горлу подкатывает ком, и ни один из них не говорит ни слова. Они просто и не нужны. Каждый понимает всё от начала и до конца.        — Играют хорошо, — хочет уверенно добавить Чуя, но получается дрогнувшим голосом. — Мори-сан, небось, поднатаскал.       — Мори-сан… — сквозь зубы произносит Дазай, облокачиваясь о спинку сидения. Хочется спросить: «Чуя, как думаешь, они знают?», но это будет так глупо. Чуя не любитель затрагивать прошлое.       Ацуши ошибается первый раз, а за ним следует второй и третий.       Первая ошибка — на секунду дольше продерживает клавишу. Вторая — слишком поздно нажимает на неё. Третья аналогична первой. Это ужасно.       Ацуши начинает карать себя, сгорать со стыда. Наверное, все сейчас думают, какой же он никчемный и бездарный. Что он просто не достоин выступать.       И когда выступление оканчивается, Ацуши готов поклясться, что ожидал чего угодно, но не бурных оваций. Разве он не ужасно сыграл? Поклоняясь, он и Акутагава уходят за кулисы.       Рюноске молчит, Ацуши боится что-то сказать, и только Мори-сенсей осмеливается сказать: «Вы отлично сыграли».       Ацуши не хочет отвечать, Акутагаве добавить нечего.       — Ацуши-кун, не беспокойся о своих ошибках. Это было красиво.       — Но я…       — Возражений не принимаю. Понимаете, я отношусь к вам, как к своим сыновьям. И хоть вы ещё совсем юноши и скорее всего не поймёте меня, но просто услышьте. Не заняли первое место? Да, было бы неплохо, но и что с ним? Вы отыграли отлично. Ваши глаза искрились, вы смогли показать свои чувства. Всем страшно, но разве это не поправимо? Ваш дуэт, он… Ваша музыка так легко воспринимается. Она берёт за душу.       — Разве можно играть как-то… иначе? — тихо задает вопрос Акутагава.       — О, ещё как можно, Акутагава. Дазай-кун и Чуя-кун — они словно огонь. Не знаешь, чего можно от них ожидать. Когда они играют, они горят, и это словно пожар, который тушат бензином. А вы играете спокойно, так равномерно, и это также притягивает.       — Я хочу уйти. Не хочу смотреть на результаты, — как-то отстранёно добавляет Ацуши.       Мори-сан улыбается и ведет мальчишек к выходу.