Хорошо быть тихоней

Bruce Springsteen – Sad Eyes

Дорогой друг, Он сказал: «Если бы про тебя была написана книга, то я назвал бы её «История прощаний», глупо, но достаточно загадочно, чтобы заинтересовать людей». Июль шёл… и просто проходил, оставляя нас с солнечным летним настроением. Солсбери летом превращался в тихую гавань, наполненную уютом и нежной добротой. Сама атмосфера лета как будто забирала от нас всё плохое, и всё, что мы в итоге делали, – это делили дни на дождливые и солнечные, утопая в ласковой предрассветной лени. В теперь уже редкие жаркие дни мы выбирались на пикники в местные дикие, или как их здесь иногда называют, континентальные сады. Всё в этих местах напоминало о простом душевном равновесии: луга, маленькие водоёмы, одичавшие фруктовые деревья и лесные цветы. Здесь мы могли чувствовать себя на своём месте. На том маленьком местечке, где можно было обрести исключительно свою личную, особенную свободу. Иногда же мы отдавали предпочтение викторианским садам в Бате, что находился в часе езды от нас. Что ж, в этих местах мы всегда могли окунуться в истории Джейн Остин, абсолютно всегда выбирая тихие беседочки в глубинах парков. В общем-то, это лето было окутано лёгким туманом невесомости, парящей далеко-далеко в небе. В один из таких дней мы с Треем валялись на полу в его квартире, рассчитывая, что в ближайшее время свежий воздух ворвётся в наш город, прогоняя застоявшуюся жару. В такие странные, аномально жаркие дни, моя мама лишь недоуменно морщилась, когда смотрела на термометр, искреннее не понимая, почему жара иногда возвращалась к нам. Хотя, честно, этого никто не понимал. – Господи пресвятой боже, если кто-то сверху так смеётся над нами, то эта шутка уже устарела, честное слово, – громко взмолился Трей, входя в комнату с двумя стаканами холодного брусничного морса, – Холли, правда, я был готов сдаться на полпути, потому что это совсем невыносимо, – со смехом в голове воскликнул он, протягивая один стакан мне. Устроившись рядом со мной на старом пододеяльнике, он стал хитро поглядывать на меня, аккуратно перебирая мои волосы, сильно выгоревшие на летнем солнце. – Милый, – как иногда в шутку называла его я, – эта коварная улыбочка на твоём лице может означать лишь одно – ты опять что-то задумал, – вкрадчиво произнесла я, отрываясь от слишком захватывающей книги. – А если я скажу, что хочу вытащить из твоих рук книгу и поцеловать тебя, то ты сильно обидишься? – всё так же улыбался он, уже готовясь протянуть свою руку к книге. – Что ж, если ты поставишь закладку на том месте, где я остановилась, то, так уж и быть, я прощу тебя, – состроив глазки, улыбнулась я. – Так-так, – задумчиво протянул Трей, – читать лёжа вообще вредно, – резко огласил он, быстро выхватывая книгу и оставляя закладку в нужном месте, – так что, я всего лишь забочусь о здоровье своей девушки, – протараторил он и в эту же секунду мягко прикоснулся своими губами к моим. Обняв меня за талию, он, казалось, хотел прижаться ко мне ближе, что в итоге всегда было возможно, как бы близки мы с ним ни были. Около Трея я всегда чувствовала себя невероятно уместно и уютно, словно знала его тысячи лет. Но хватало ли этого? Как знать. Это могло продолжаться целую вечность, и я не хотела ничего останавливать. Трей не был похож ни на кого из моего прошлого, и за это я любила его ещё больше. Впрочем, была ли это та любовь, которая должна была быть? Ненужный вопрос. Ощущение жгучей благодарности и невероятно сильного доверия струилось по моим венам, смешиваясь с кровью. Я пропиталась этими чувствами к Трею. Даже самые маленькие клеточки, казалось, тихо напевают радостные песни, желая поскорее расстаться с прошлым. Кажется, мы валялись на прохладном полу целую вечность, а Трей рассказывал фамильные шуточки своей семьи, которые были абсолютно абсурдными и несмешными, но я всё равно почему-то задыхалась от хохота. – Да-да, и такие шутки, прости господи, они спокойно травят перед завтраком вместо всяких молитв. Я искренне не понимаю, почему наш скромный род до сих пор существует, потому что, кажется, эти анекдоты могут заменить им всё на свете, – сквозь смех отрывисто говорил раскрасневшийся Трей. – Серьёзно, каждое утро перед завтраком? – с поддельным трепетом попыталась ужаснуться я, из последних сил сдерживая смех. – О, детка, ты просто ещё не видела мою семью. Кажется, родители познакомились в каком-то притоне, когда перекурили какой-то ужасно галлюциногенной травки. Ну, знаешь, субкультуры, секс, наркотики, рок-н-ролл и прочая сумасшедшая ерунда. Лондон был просто чокнутым, как и люди в нём, – весело усмехнулся он, поднимаясь с пола, – я пойду покурить. – Окей, – вяло протянула я, чувствуя вибрацию в кармане джинсов. Мик всегда был таким вездесущим? – Алло, киска, ваша кроличья стадия уже прошла, или уличная жара только воспламеняет вас? – в своём привычном издевательском тоне протараторил Фостер, а я пыталась собрать своё рассеявшееся внимание воедино, чтобы ответить не бессмысленной фразой. По громкому и возмущённому сопению Мика можно было понять, что молчание после его сногсшибательной шутки слишком затянулось, и теперь он чувствует себя недооценённым. – Боюсь, что мы растаяли, как шоколадные зайцы в Пасху, – ответила я, вяло шагая в сторону кухни, желая поскорее влить в себя как минимум литр холодного морса. – Энди, милочка, на что ты намекаешь? На то, что он слабачок? Или, э, «зато человек хороший»? Господи, пожалуйста, только не этот вариант, Энди, – тихо пробормотал он, после перечисления его дурных идей, – или ты просто не выдержала вашего марафона, и слабачок в итоге – это ты? – я практически чувствовала, как он начинает играть своими бровями в режиме «да, детка, это горячее танго, которое собьёт тебя с ног». – Когда ты стал таким невыносимым? Подожди, не отвечай. С тех пор, как прочитал сборник шуток «Юмор для чайников» в три года. Уверена, когда ты его увидел, твои глаза заблестели, как крылья у маленькой феи. – Ты мерзкая, Холлэнд Мартин. Но я звонил не ради милых препирательств с такой отвратительнейшей леди, – я могла видеть, как он неодобрительно морщится, – в общем, решил я покопаться в твоей электронной почте… – Ты решил что?! – от резкой вспышки гнева, пробежавшей по венам, ноги немного подкосились, а стакан слишком громко приземлился на стол. – Кошечка моя, давай без этого, – якобы примирительно протянул Мик, – всё равно самое интересное только впереди. Ты просто сойдёшь с ума оттого, насколько это потрясно и ужасно одновременно, – ликующе переходил он на высокие ноты. – Так если это так круто, то, может быть, ты уже расскажешь мне эту, цитирую, «потрясную и ужасную вещь одновременно»? – скептично поинтересовалась я. – Мэри приезжает, – коротко отчеканил Фостер после затяжных фанфар. – Мэри? Стоп. Моя, чтоб её, Мэри? – не то пискнула, не то крикнула я. – Да-да, твоя ужасная лучшая подруга (заметь, тут я оскорблён до глубины души) Мэри, которая мечтает свести меня с Гаспаром Ульелем, но в итоге ей приходится довольствоваться парой в виде меня и её старшего брата. Прости господи, что упомянул этого мерзкого человека в своей речи, – трагично пропел Мик, а я лишь закатила глаза. Мэри, ох уж эта Мэри! При всей моей безграничной любви к ней, честное слово, от неё можно было ожидать слишком многого. И не всегда хорошего. – В общем, кошечка моя, готовься к тому, что остаток этого лета мы проведём весело. И да, подготовь нежную психику Трея к этому знакомству. А то, боюсь, без предварительной подготовки его юное сердечко не выдержит такого взрыва эмоций, – хихикнул Мик и сбросил звонок. – Холли, намечается нечто грандиозное? – подозрительно вопрошал Трей, появившийся на кухне как будто из воздуха. – Ага, грандиозное. Тебе предстоит встретиться и даже познакомиться с моей лучшей подругой, – хмыкнула я, обнимая парня, – моя любимая головная боль прибудет из нашего родного городка через три дня.

***

В назначенный срок, спустя три дня, я стояла на перроне вокзала, ожидая прибытия поезда, на котором должна была приехать Мэри Джин Уайтхолл – мой первый лучший друг и первая головная боль в мире. День стоял прекрасный. Уже в девять утра ты мог спокойно греться на ласковом солнышке, наслаждаясь радостным щебетанием птиц. С каждым вздохом становилось всё ощутимее то очарование лета, о котором так часто пишут в книгах. Всё вокруг расцветало, и каждое утро жизнь, полная красоты и нежности, начиналась будто заново, и она быстро струилась, наполненная энергией лета. Всё вокруг дышало полной грудью, пытаясь поймать каждый момент этого солнечного лета. Переступая с ноги на ногу, я изредка поглядывала на часы, поскорее желая увидеть поезд, который привезёт мне самое шумное и лучшее лето за последние несколько лет. Подумать бы, сама Мэри. Сколько помню, она всегда была очень энергичной, радостной и солнечной. Она была очень живой. Была той девушкой, которая дарила всем улыбки просто так, отчего люди как будто расцветали. Она умела завораживать одним взглядом, и когда это происходило, ты сразу наполнялся невероятным оптимизмом и счастьем. Такой всегда была моя Мэри. Сумасшедшей, с вечно сожженными волосами, которые она всегда безуспешно пыталась перекрасить в блонд. Она была похожа чем-то на крохотную птичку с райским щебетанием, вокруг неё всегда как будто что-то светилось. Возможно, это была её доброта. Но иногда она была настоящей сорвиголовой. И иногда это «иногда» было проще назвать «всегда», потому что лето было её стихией, и она умела этим наслаждаться. Объявили о скором прибытии поезда, и я чувствовала себя как никогда спокойно. Да, последние два года мы не были слишком близки, я часто раздражалась, а она много плакала. Мы встали как будто по две разные стороны одной жизни, но она всё ещё оставалась прекрасной. Она всё так же оставалась Мэри Джин Уайтхолл – девушкой, которая была готова полюбить многих. Поезд остановился, и народ с невероятной скоростью выбегал из него, желая, похоже, поскорее насладиться уютом дома или встретиться с близкими людьми. Ветер становился сильнее, окутывая приятной прохладой. Люди сновали туда-сюда, суетились и невероятно солнечно улыбались. И в этом шуме я почему-то почувствовала себя счастливой. Кто-то накинулся на меня сзади и закрыл глаза руками. Я могла узнать этот аромат из тысячи. Лёгкий запах мускуса и розовых цветов. От неё веяло домашней свежестью и ощущением истинного счастья. Того счастья, которое редко заглядывало в Солсбери. Она словно привезла с собой частичку дома. Она словно сама была домом. – Х-э-э-й, Олли-Молли, ты всё такая же заторможенная, как и прежде? – переливисто звучал такой знакомый голос. Голос, который вживую я не слышала уже два года. – Господи, Мэри, как же я давно тебя не видела! Как будто тысячи лет прошли! – и я без раздумий накинулась на неё с объятиями. Она была такой уютной, такой тёплой и такой нужной. – Так и они прошли, пока ты была такой бессердечной сволочью, – беззлобно поддела она меня. И, наверное, стоит сказать, что это действительно было так. Я была дрянью, а она пыталась извиниться. Она раскаивалась, она плакала, а я делала себе сердце из пластика. Мы были немного сломлены, но мы всё так же упорно умели отстраивать себя обратно. Слёзы высыхали, а пластик портился спустя несколько ударов. Мы становились прежними. И вновь менялись ролями. – Ну, д-а-а-а, ты же знаешь, я всегда была отвратительной, – смеялась я, пока они ещё крепче обнимала меня. – Да-да, и ты только мне так позволяешь говорить. Мику обычно влетает ложкой по лбу, – усмехнулась она, вновь собирая свои сумки с пола. – Потому что Мик невыносим большую часть времени, – закатила глаза я, забирая у Мэри половину её багажа. – Именно поэтому ему необходимо общение с моим братом, – уверительно закачала головой она, когда мы не спеша поплелись в сторону моей квартиры, – ты ведь знаешь, что он любит исправлять несносных мальчиков в хороших зайчиков, да? – хитро улыбнулась она, явно представляя в своей голове фотографию со свадьбы Джо и Мика, заключённую в рамку в форме сердечка, снабжённого маленькими лампочками розового цвета для подсветки. Та ещё безвкусица, стоит заметить. – Именно поэтому он готов бежать от тебя на Северный полюс. Милочка, как ты вообще пришла к таким выводам? Разговоры по Скайпу не могут так помочь испортить жизни людям, – усмехалась я, перехватывая сумки. – Я тебя умоляю, они будут идеальной парой. Что бы там Джо ни говорил мне про свою якобы гетеросексуальность. Я же вижу, чувствую, как чуткая младшая сестра, – на одном дыхании высокопарно проговорила Мэри, стараясь оставаться такой же серьёзной. – Ага, сначала Джо об этом сообщи, – фыркнула я. – В этом нет никаких проблем. Он так волнуется за меня, что готов броситься вслед за мной на собаках, если только увидит входящий вызов от меня не в то время, когда мы договорились созваниваться. – Джо всё такой же милый и заботливый? – Если ты до сих пор считаешь это милым, то мне тебя искренне жаль, – казалось бы, с неподдельным сожалением похлопала она меня по плечу. – Мы перешли к сострадательным жестам не в шутку? Как мило, последние два года надо мной таким образом только издевались и провожали в кровать к преподавателям, ага, – саркастично ухмыльнулась я. – О, кстати, об этом мы должны поговорить отдельно, – хитро прищурилась Мэри. О, прелестно, просто прелестно. Мне нужно пережить ещё один допрос с пристрастием. Кажется, я закатила глаза, на что Мэри только захихикала.

***

Было довольно забавно наблюдать, как Мэри и Мик знакомились в реальной жизни. Если выражаться точнее, то можно сказать только так: уржаться можно было так, что почти сдохнуть. Сначала он немного взвизгнул и начал тыкать пальцем в пространство около неё, потом завизжала она (только громче и продолжительнее Мика), а потом Фостер подхватил её крик. Потом они обнялись и стали прыгать по кругу, всё так же держа друг друга в объятиях. Мне оставалось только усмехнуться и пойти заварить чай, чтобы немного отвлечь этих идиотов друг от друга. Трею же пришлось хуже: парень в шоке от увиденного стремительно начал падать вниз, но приземлился в удачно поставленное кресло, пытаясь немного прийти в себя после этого представления. Возможно, выглядело это ужасно картинно и слишком стереотипно, но эти люди были чокнутыми, и я почему-то любила их. Спустя ровно сутки мы собрались в гостиной у Мика и стали обсуждать то, что произошло с нами за два последних года. Казалось, мы все стали чужими друг другу, с некоторыми были знакомы не слишком долго. В основном, этот разговор был нужен нам с Мэри, но почему-то Трей и Мик захотели разделить его. Поэтому мы просто сели в круг поздним вечером, и Мэри достала бутылку домашнего вина. И, что же, нам было о чём поговорить. Мы словно узнавали друг друга снова. Не было смысла скрывать, последние два года одного человека абсолютно не касались двух последних лет другого. Но мы почему-то рассказывали и почему-то чувствовали, что это было правильно. Правильно сказанные слова могут породить в тебе гения. Или могут убить. Не знаю, к чему это было сказано сегодня. Мы все были немного потрёпанными прошлым, но мы всё так же думали, что жизнь – это прекрасно. Мы с Мэри вспоминали о школе, в которую мне почему-то так остро захотелось вернуться. Трей рассказывал про своего лучшего друга, который три года назад покончил с собой. Мик вспоминал про все свои маленькие разочарования, которые иногда складывались в единое целое – в его жизнь. В общем-то, мы не были сломанными или чем-то в этом роде. Мы были счастливы, живя в настоящем, прощая обиды другим и самим себе тоже. Спустя некоторое время обвинения становились глупыми, и мы забывали про них. Многие вещи проходили, и некоторые из них действительно хотели остаться в прошлом. Каждая новая минута – это новый шанс, не так ли? Кажется, в этот момент нас объединяло многое: прошлые несчастья, глупые разочарования, обиды, прощения, прощания и молодость. Нас объединяла та молодость, которая не выставляла себя напоказ. Мы были молоды, но совсем по-другому. Мы чувствовали запах моря около самых маленьких озёр. Мы радовались самым простым вещам и смеялись над собственными ужасными шутками. Мы улыбались друг другу даже тогда, когда это и вовсе было не нужно. И мы отдавали свою молодость друг другу, надеясь, что каждый может почувствовать нечто особенное. Это и были мы. Простые, обычные и неприметные. Простые мы, одурманенные своей особой, личной молодостью. Вино почему-то не заканчивалось, и по комнате разливались песни Спрингстина. Я чувствовала себя немного счастливой и немного потерявшейся в воспоминаниях, когда сидела на полу, закутавшись в шерстяную кофту Мика. Мэри положила голову на плечо Трея и пустым взглядом смотрела на свечи. Мик неожиданно пригласил меня потанцевать, и я отчего-то согласилась, лениво выбираясь из тёплого кокона мягкой кофты. Мы тихо переступали в краю комнаты, не особо пытаясь попадать в ритм песни. От Мика приятно пахло лёгким парфюмом и, кажется, кипячёным молоком. Он мягко прижимал меня к себе, возможно, пытаясь ускользнуть от некоторых мыслей, что могли съесть его заживо. Сейчас он был таким тёплым, уютным и домашним, что мне впору было истерично рассмеяться от такой иронии жизни. Но я не могла вымолвить и слова. Возможно, лишь оттого, что это было не нужно. – Олли, – негромко окликнула меня Мэри, всё так же опираясь на плечо Трея, – знаешь, у тебя грустные глаза. Странная фраза, которая заставляла тебя немного съёжиться и совсем чуть-чуть заволноваться. Словно опять то предчувствие перемен. Тех перемен, которых никогда не ждёшь. – А грустные глаза никогда не лгут, – тихо прошептал Мик, посмотрев на меня невидящим взором.

С любовью, Холлэнд.