Хорошо быть тихоней

The Connells – '74-'75

Дорогой друг, Сердце никогда не разбивается на осколки. Это невозможно и глупо. Невозможно глупо. То чувство, когда ты уверен, что мелкие кусочки, на которые ты так неблагодарно разбился, вот-вот разорвут внешнюю оболочку, обычно фальшиво. Неправдиво. Временно. Неверно. Не думай, что всё хорошее прошло. Не хорони себя в прошлом, не топи себя в собственных воспоминаниях. Призрачность прошлого фальшива. Но всегда так заманчива, не так ли? Но, знаешь, дорогой друг, она невероятно глупа. Август пришёл к нам вместе с дождями и пасмурным небо. Вместе с ним незаметно прокрался к моей двери конец наших отношений с Треем. Я не могла сказать, что это было чем-то неожиданным для меня. Иногда кажется, что с самого начала все мы знали, что это не было правдой. Как будто это знали и понимали и я, и Мик, и сам Трей. Мы не держали ни зла, ни обиды друг на друга. И никого не винили.

***

– Олли, правда, я чувствую себя ужасно из-за того, что говорю всё это. Как будто бы я к тебе ничего никогда не испытывал и сейчас выбрасываю, словно ты ненужная тряпка. Но, честно, Холлэнд Мартин, я привязался к тебе так сильно, так крепко и надёжно, что принял это за любовь, – с невероятно грустными глазами шептал Трей, когда мы прятались от сильного ливня в моей квартире, – а ты так улыбалась мне, как будто видела что-то невероятно родное. Мне словно кажется, что я пользовался тобой всё это время. И, знаешь, иногда кажется, что ты пользовалась мной тоже. – Я… Трей, всё в порядке, – доверительно сжав его ладонь, промямлила я, – я понимаю тебя. И, думаю, что теперь понимаю себя. Это сложно, да? – немного усмехаюсь, – и вообще мы с тобой глупые, – в ответ он лишь горько улыбается. – Ты ведь всё ещё любишь его, так? – без всякой злости или осуждения спрашивает он. – Я… не знаю? По крайней мере, я искренне пытаюсь оставить всё это в прошлом, – неопределённо пожав плечами, ответила я, смотря прямо на Трея. – Ты ведь знаешь, что другой человек в твоей жизни не сможет помочь тебе, пока ты не забудешь его, да? – с тихой настороженностью спросил он. Дождь становился сильнее, громко бил по окнам, как будто пытаясь добраться до нас и отхлестать по щекам, чтобы мы перестали быть сущими идиотами. Хорошее лето превратилось в глупую несуразицу, когда я пыталась уверить себя в том, что прошлое стало для меня прошлым. Так забавно лицемерить, дорогой друг. Пытаясь сказать многим людям в моей жизни, что жить прошлым – это не спасение, я сама тонула в своём прошлом, искренне создавая мираж настоящего благополучия. Безэмоциональность поражала. Новые слова придумывались сами. Мы оба не были уверены, что нам нужно делать. Спокойно говорить или кричать и бить тарелки из-за взаимной обиды друг на друга. Стоит признать, Трей был прав. Я пользовалась им, он пользовался мной. Так глупо, так по-детски. Но именно сейчас мы были самыми что ни на есть настоящими детьми, которые не могли разобраться даже в самой малой крохе своей жизни. Мы не знали, что делать с теми вещами, которые случилось. Как распутывать те нити, которыми мы обмотали друг друга, напрочь запутавшись в своих целях и желаниях. Сожгли самих себя, какая забава. Какая нелепость. И он смотрел на меня своими добрыми бездонными глазами, и мне хотелось расплакаться. Он был таким тёплым, таким родным и светлым. Он был настоящим, и я любила его. Любила так сильно, но не так, как должна была любить. Он был словно старшим братом или кем-то настолько близким, что невероятно щемило в груди от радости осознания того, что он рядом со мной всегда: во всех моих начинаниях, радостях, печалях и моментах истины. Я чувствовала себя такой нужной рядом с ним, но не любила его так, как смогла полюбить того человека. И сейчас, когда он смотрел мне в глаза, я поняла, что Трей чувствует то же самое. Испытывает те же чувства, но не любит так, как любил кое-кого ещё. Он посмотрел мне прямо в глаза, я помню. И я ответила ему точно таким же взглядом. И, знаешь, дорогой друг, он улыбнулся. Улыбнулся той самой улыбкой, что свела меня с ума в тот день. Той самой искренней улыбкой, которая доставалась только его близким людям. И именно тогда я поняла, что у нас всё будет хорошо. Потому что по-другому быть и не может.

***

Влажные туманы захватывали нас с такой силой, что на улице мы не могли ни видеть, ни дышать. Каждую минуты мы чувствовали, как сильно может спереть дыхание. И мы давились тяжёлым воздухом, надеясь, что всё-таки не выкашляем наши надежды на лучшее вместе с рваным хрипом. Туманы расходились, уступая место солнечным минутам, которые требовали острого внимания к себе. И они получали его. Пьянящий запах хмеля, свободы; мы учились заново думать. Запах леса после дождя, напоённый солнечными лучами; мы чувствовали себя целыми. А пасмурное небо по утрам создавало особый уют, и мало кто хотел выходить на улицу, из-за чего даже самые шумные проспекты с неистовством отдавались манящей тишине. Мы были на пике своего вдохновения. И совсем скоро наше мы должно было превратиться в мы. И мы почему-то не чувствовали никакой горечи из-за этого. Рассветы оставались такими же чудесными, а закаты всё такими же насыщенными. День не уходил от нас навсегда, а ночь обещала хранить нашу молодость на долгие века. Мы всё так же улыбались, смеялись, смотрели друг на друга и видели самих себя в отражении глаз другого. Мы молчали, стараясь понять, что такое уютная тишина. Мы до сих пор не верили в это, но старались понять то, что чувствуют другие. Лёгкие мороси не оставляли нас ни на секунду, поэтому не-кудрявый Мик ежеминутно кутался в шарф и поднимал воротник своего пальто, явно надеясь на сухую осень. В общем-то, время шло, и мы пытались жить каждую секунду так, словно она должна была быть самой лучшей в нашей жизни.

***

Он никогда не писал «сумасшедший» правильно. С ума сшедший – вот был его главный выбор. Одухотворённость в неправильности. Он считал, что вещи обладают многими смыслами, просто мы выбираем самые простые. С ума сошедший. Он говорил, так появляется особый смысл. Особый смысл во всём: в приветствиях, в прощаниях, в глупых песнях и в зимнем дожде, который все называли снегом. Он был глупый. Так считали все остальные, но он всегда побеждал и свои, и чужие предрассудки. Пред рассудка идут глупые мысли, которые всегда появляются перед твоим рассудком. Он разбирал слова на части, считая, что тогда открывается их тайна. Они звучали глупо, нелепо, но он верил в это. И, кажется, даже тот невероятный талант, что творил нелепицу в его душе, верил в него. Значимость вещей представлялась ему чем-то вроде муссонов, которые промозглой влажностью обрушивались в октябре. Когда Англия укутывалась в пуховые одеяла серого тумана, он свято верил, что ветра принесут ему успокоение. Наш август был по-своему странным и тихим. Мы почти не разговаривали, и Мик закрывался в своей квартире, сминая черновики, пропитанные чёрными чернилами, с неудавшимися описаниями. Его взлёты эйфории в конце лета всегда превращались в глубокую депрессию, когда каждый упавший с дерева пожелтевший листок казался ему чем-то ужасно несправедливым. Но сейчас, сейчас мы просто пытались жить дальше. Нам не было грустно, это правда, но и летнее солнечное веселье оставалось где-то позади. Идеальность неидеального, звучит так самонадеянно. Найти своё совершенство, искупавшись в омуте разочарований. Мы четверо едва ли верили это, отчего-то считая, что, возможно, мы этого недостойны. Солсбери, казалось, грустил. Грустил как-то по-своему. Туманы всё никак не отпускали нас, и мы почти разучились нормально дышать. Сердце слишком часто подпрыгивало от резкого шума ночных ливней, когда ночью мы в холодном поту просыпались от очередного кошмара. Люди погружались в старые песни и фильмы, стараясь найти в былых временах что-то настолько чарующее, что сердце должно было сжиматься с какой-то сладостной болью. Влажность воздуха как будто бетонной плитой давила нам на плечи. Люди скукоживались, прятались в высоких стойках своих плащей, пытаясь поскорее добраться до дома. Но некоторые, возможно, весь год жили ради этого времени. Того времени, когда все воспоминания выплывали наружу, напоминая старину; напоминая старые фотографии с радостно улыбающимися на своих школьных выпускных родителями, которые уже давно выросли и попрощались со своей беспечностью. Напоминая старые песни, музыкальные группы. Напоминая старые рекламные вывески и марки тех временём. В конце концов, всё это вокруг напоминало нам те дни, когда мы сами были счастливы. Те времена, по которым мы скучали больше всего.

***

В дни, когда ливень прерывался мелкой моросью, мы учились правильно упаковывать вещи в чемоданы так, чтобы «все наши общие воспоминания поместились в это маленькое пространстве, забитое барахлом», как говорила в такие моменты Мэри, отчаянно желавшая и одновременно не желавшая покидаться эти места. Она ужасно хотела чего-то нового, но боялась прощаться со всем, что было так хорошо знакомо ей. Этим мы, жители маленьких городов, и болели. Болели своим страхом прощаться со всем знакомым с самого детства, даже если это и не принесло нам никакого счастья. В один из этих сырых и серых дней они с Треем решили уехать в Шеффилд. Мэри всегда почему-то любила Шеффилд, чего я никогда не понимала. Впрочем, за это она отчасти и любила Англию – за проникновенную серость её дней. Возможно, она просто любила Англию. Просто так, без особых на то причин. Я помню, они объявили нам об этом в совсем неожиданный, можно сказать, даже заторможенный момент: Мик тогда зачем-то помешивал свой кофе, в котором не было сахара, а я просто сидела, пустым взглядом уставившись в окно. Кажется, Фостер пытался придумать несколько связных строчек, чтобы ещё на одном листе, исписанном его мыслями, появилась такая нужная ему законченность. Он никому не показывал, что писал. Знаешь, дорогой друг, до сих пор не показывает. – Холли, Мик, мы с Треем решили уехать в Шеффилд. Возможно, на год, – с весёлой улыбкой на лице провозгласила Мэри, отчего Мик резко перестал помешивать свой кофе, а мне с неохотой пришлось начинать ориентироваться в ситуации. – Ты, Трей, что? – одновременно воскликнули я и Мик, за что он треснул мне по лбу. – Ты такой милашка, – ехидно прошипела я, потирая ушибленное место. – Ладно, я бы мог ответить тебе очень крутым и саркастичным комментарием, но это волнует меня сейчас меньше всего. Товарищи, я обескуражен вашей легкомысленностью! – голосом строго отца чуть ли не пропел Мик. – Ладно, не вашей, а твоей, Трей. И, кажется, именно в этот момент наше мы превратилось в уже совсем чужое мы. Но мне почему-то было радостно из-за того, что Мэри решилась на этот шаг, и что Трей поддерживал её в этом. В тот же вечер, когда мы с Миком кутались в одеяло во время просмотра очередного фильма, он с очень хитрым выражением лица спросил меня: «А Мэри и Трей, эм, встречаются? Типа, хм, взрослые поцелуи и не только поцелуи?» Честно, ответа я на это тогда не знала, а лишь рассмеялась над очередной глупой шуткой Мика. Наверное, это был один из лучших дней того лета. Их отъезд был назначен на восемнадцатое августа, четверг. И с тех пор, как мы узнали об этом, откуда-то появились неожиданные хлопоты. Мы постоянно что-то делали, куда-то бегали, собирали чемоданы, успокаивали по телефону Джо, который слишком сильно переживал за младшую сестру. Мы грустили из-за скорой разлуки, но прекрасно понимали, что это будет замечательное приключение.

***

Он, правда, не считал, что быть особенным – это действительно то, что тебя выделяет тебя из толпы. Впрочем, его странности, казалось, никто и не замечал. Он делил слова на глупости и умножал на свои мысли. Он любил чётные числа, и ему не нужен был клевер-трилистник на удачу, его удачей была вся его жизнь со всеми своими неприятностями. Он тихо сплетал свою жизнь вместе с вымыслом, получая в итоге нечто необычное. Нечто такое же необычное, как и он сам, хотя он никогда этого не признавал. Но он был обычным, как ему казалось. Обычный человек в большом мире. И он отчаянно хотел быть обычным, потому что это дарило ему счастье. А разве в этой жизни нужно что-то ещё, кроме счастья? Восемнадцатое число наступило слишком неожиданно для нас. Тучи сгущались, закрывая ясное небо. Ливень обещался быть невероятно сильным и долгим, а пасмурное небо как будто хотело окунуть тебя в пучину детских воспоминаний, когда ты только-только начинал осознавать, что такое грусть. Когда тебе ещё не было грустно, но когда ты уже понимал многие вещи. Мы медленно пробирались к вокзалу в полной тишине. За эти дни подготовки мы сказали друг другу уже всё, что было только нужно. Каждый прекрасно понимал, что «год» – в устах Мэри понятие крайне субъективное, и никто точно не знал, насколько они уезжают. Было довольно-таки странно смотреть, насколько вокзал был пустым в семь тридцать утра местного времени. Ветер был нежен к нам. По-отечески добр, понимая, что сейчас происходит что-то безумн важное и серьёзно для каждого из нас. Он тихо обдувал наши лица, аккуратно играясь с волосами, и оставлял на растерзание нашему будущему, впервые оказавшемуся в такой опасной близости. Слишком быстро объявили о скором прибытии поезда. Слишком быстро перед нами оказался нужным вагон, и уж точно слишком быстро диспетчер объявил о последней минуте посадки. Мы попрощались быстро, скомкано. Но в этом было что-то правильное. Они уезжали из Солсбери с улыбками на лицах и горящим ярким пламенем огнём в их сердцах, надеясь, что Шеффилд будет благосклонен к ним. Мы оставались на платформе, радостно улыбаясь им сквозь стекло, которое разделяло нас, как теперь казалось, на долгое время, прекрасно зная, что Шеффилд встретит их с распростёртыми объятиями. Мы чувствовали, что всё будет хорошо. Тогда я знала, что Мэри и Трей уезжали от нас, будучи просто друзьями. Но приезжали в другой город, я чувствовала, по-настоящему влюблёнными друг в друга людьми. И это был ещё один повод для нашей всеобщей радости. Мы всё так же были. И ничто не могло изменить этого, ничто не могло превратить мы в мы. *** И в девять утра по Солсбери ударил сильнейший дождь за всё лето. И почему-то мы с Миком были рады этому как никогда. Мы просто гуляли под дождём, заходили в пустующие парки, которые бросили люди, спасаясь от ливня. Мы сидели в беседках, и слушали песни на его плеере. Отчего-то на душе становилось тепло, несмотря на холодный августовский дождь. Утро постепенно превращалось в день, и мы решили отогреться в местном уютном кафе, где подавали невероятно вкусную лазанью, из-за которой Мик был готов расцеловать руки шеф-повара. Мы даже хотели сходить в кино, но кассир с сомнением в глазах и яркой улыбкой на губах отправила нас хорошенько просушиться, а потом она пообщела обязательно дать нам билеты на последний ряд. Иногда мне казалось, что в Солсбери все девушки старше тридцати невероятно сильно хотят сделать из всех вокруг влюблённых. Что ж, на самом деле, это было даже мило. Тихо наступал вечер, а ливень всё так же бешено бил по маленькому городу. Мы шли по улице в сторону дома Мика, крепко обнимая друг друга, глупо хихикая каждый раз, когда кто-то из нас почти падал, поскользнувшись на мокром асфальте. Кажется, дождь навевал романтически настроения у большинства людей в этом городе. Из машины, стоявшей неподалёку, раздавалась моя любимая «’74-‘75», под которую мы всегда танцевали с Миком, где бы мы ни были. И в этот раз он посмотрел на меня своими вечно ухмыляющимися глазами, обнимая за талию. Улыбаясь ему, я обвила его шею руками, и мы стали неторопливо двигаться в такт музыке. Такие моменты всегда были особенным для нас, мы как будто становились одним целым. В такие моменты мы прекрасно понимали проблемы и радости друг друга, стараясь оказать поддержку одним взглядом. И даже этот проливной дождь не мог разделить наши чувства бесконечного доверия. Мы снова чувствовали себя на своём месте. И это было главным. Но вдруг Мик кивнул головой на что-то, что находилось за моей спиной. И, кажется, я заранее чувствовала, кто стоял там. Я поняла это по тому ледяному холодку, что пробежал по моей спине. Медленно оборачиваясь в нужную сторону, я заранее знала, кого увижу, и лишь из-за этого моё беспокойство оставило меня. – Мистер Томлинсон? Не ожидала вас увидеть, – улыбаясь, поприветствовала его я, – говорили, что вы перебрались преподавать в Мейдстон. Что же привело вас обратно в Солсбери? – Холлэнд, я… Прости меня, – с невероятной грустью в голосе произнёс он, и я больше не хотела строить из себя дурочку. – Не нужно, Луи. Правда, не нужно, – безэмоционально ответила я, ровным счётом не понимая, чего он хотел добиться, возвращаясь сюда. – Не нужно что? Просить прощения за то, как я поступил с тобой? Или сказать, что я всё ещё люблю тебя? – немного прикрикнул он. – Впрочем, я никогда не умел красиво говорить такие вещи. – Да ладно? – с издёвкой фыркнул Мик, – прощальное письмо было очень даже красноречивым. – Мик, – осторожно сказала я, на что он лишь кивнул и стал нервно сжимать сигарету в своих пальцах. – Холлэнд… – хотел было что-то сказать он. – Я не люблю тебя, Луи Томлинсон. Никогда больше, – во рту отчего-то начинало горчить. – Но мы оба знаем, что это ложь, ‒ выдохнул он. – Но я сумела найти правду в твоей лжи. Что же, теперь пришла твоя очередь, – замороженный холодным ливнем, голос немного дрогнул, а на глаза почему-то начали наворачиваться слёзы, хотя я была уверена, что ничего не чувствую. – Почему ты не хочешь меня выслушать, Энди? – с какой-то надломленностью то ли спросил, то ли просто сказал он. – Потому что нет причины, чтобы приходить ко мне, когда дождь льёт без конца, – лишь вторила я песне, отворачиваясь от человека, которого, кажется, до сих пор любила.

С любовью, Холлэнд.