Не нужно со мной на Вы

Две недели до приезда моей матери прошли довольно скучно и обыденно. Правда, Джимми попросил меня пересаживаться на уроках истории за последнюю парту. Видите ли, я его отвлекаю. Хотя, честно говоря, я сама это заметила. Во время рассказа он пытался не смотреть на меня, но ничего не выходило. Он даже как-то раз заболтался и посреди текста, словно на автомате, отчеканил: «Лина, хватит грызть карандаш». У меня тогда чуть сердце не остановилось. Естественно, весь класс тут же обернулся ко мне, словно желая удостовериться, что я действительно грызла этот чертов карандаш. Кристен даже зеркальце выронила. Она вечно смотрит на меня так, точно я ей что-то должна. Столько недовольства и ненависти на меня еще не обрушивалось никогда. Она из кожи вон лезла, лишь бы мне насолить. Я как-то после урока осталась у Джимми в кабинете, ждала, пока он найдет мою тетрадь. Дело в том, что, когда я у него дома, у меня руки чешутся. Мне нужно все потрогать, а самое ужасное, что я никогда ничего не возвращаю на место. Вот и тетрадь я взяла в его спальне, а нашлась она на кухне, валялась под барной стойкой. Ну, он и положил ее отдельно, а отдать забыл. Стою я, значит, рассказываю ему про то, как Елена заставила меня идти выбирать подарок маме, как в класс влетает Кристен. Вся такая обескураженная, взволнованная, начала заливать, что потеряла телефон в кабинете истории, ну, естественно, Джимми сама доброта, даже вызывался помочь ей отыскать мобильный, но я как дура начала кашлять на весь класс, привлекая его внимание. Зато Кристен добрых тридцать минут ползала под партами, делая вид, что увлечена поисками, а я при ней даже слова мужчине сказать не могла, стояла как истукан и смотрела на него, моля всех святых, чтобы Кристен уже выметалась из класса. Она же меня провоцирует. Чувствую себя ничтожеством рядом с ней. А она будто понимает это и нарочно вертится под ногами. И даже после всех этих подлостей я умудряюсь испытывать к ней жалость и сострадание. Виду она, конечно, не подает, но я-то знаю ее тайну. Может, это самовнушение, но мне иногда кажется, что мне удается усмотреть на ее лице смятение и замешательство, правда, чаще всего ничего кроме злости оно не выражает. Была еще одна заминка, и благо Кристен здесь не причем. После школы у меня жутко болела голова, я не спала всю ночь, пытаясь заставить Елену перестать нервничать, сестра была сама не своя, и, естественно, я не пошла домой, а поперлась к Джимми. Пока бедный мужчина искал таблетку, я просто-напросто отрубилась на его диване, мирно посапывая и обнимая подушку. С его слов, он решил переложить меня в спальню, ибо я так и норовила шлепнуться с дивана. И вот, когда Джимми подхватил меня на руки, рукав моей блузки задрался одному Богу известным способом, предоставляя Джимми возможность полюбоваться моими шрамами. Я тут же проснулась, потому что плюхнулась обратно диван, точнее меня туда «плюхнули». Подскочив, я попыталась понять, что происходит, но мужчина лишь смотрел куда-то мимо меня. Даже не так, складывалось впечатление, что он смотрел сквозь меня. Я подбежала к нему, начала расспрашивать, что произошло, а он молчал. А потом он начал кричать. Кричал минут двадцать, я даже не выдержала и принесла ему воды, потому что он уже даже кашлять начал, охрип совсем, но орать не перестал. У меня слезы на глаза навернулись, я не понимала, чем была вызвана такая реакция. А потом он схватил меня за руку, задрал рукав и стал спрашивать, что это. Я растерялась, начала мямлить, что это было давно, а он сказал, что если бы смог, ударил бы меня за это. Потом ушел в свою комнату, а я как дура сидела одна в гостиной и переваривала информацию. Но мириться он сам пришел. Я, конечно, заглядывала в спальню, видела, как он сел на кровать и, закрыв лицо руками, раскачивался из стороны в сторону, словно завороженный. Вернулся через двадцать минут. Серьезный, молчаливый, спросил, почему я не рассказала ему о порезах, а я соврала, что не хотела ворошить прошлое. А потом случилось то, чего я вообще не ожидала. Он посадил меня к себе на колени и стал целовать мои запястья. Я чуть не разрыдалась, я не достойна всего этого. С каждым днем я все больше понимаю, что он идеален, и влюбляюсь в него все сильнее и сильнее. В конце концов, я все же проронила слезу. Закрыв глаза, я начала шептать, что буду рассказывать ему все, что происходит со мной, а он лишь гладил меня по голове, не решаясь спросить, зачем я уродовала свои руки. Елена, как подорванная, целыми днями носится из стороны в сторону, ни на минуту не умолкает, все говорит об этом Филе и говорит. А мне совершенно не хочется, чтобы они приезжали. Если это какой-нибудь козел, тогда уж лучше и не видеть всего этого, себя не мучить. С моим-то рвением помочь всем я вряд ли смогу остаться равнодушной, если Фил окажется бабником или пьяницей. А я не знаю, как утихомирить мою сестру. Мне ее жалко даже, она вся на нервах, много берет на себя. Боюсь, что ни мать, ни Фил не оценят и половины сделанного моей сестрой. Я вообще к ней жутко привязалась. Эта суета даже сблизила нас. Как-то раз, Елена спросила меня, как развиваются наши с Джимми отношения, и я снова чуть не расплакалась. Уже тогда мне нужно было начать подозревать, что все складывается слишком правильно и слишком хорошо. Правда, Кэйси почти забыла обо мне со своим новым парнем. Я переживаю за нее, он меня пугает. У него на лице написано, что он хочет от нее только секса, а она дурочка даже не замечает этого, ну или не хочет замечать. Подруга свято верит, что они поженятся, заведут кучу детей и умрут в один день. Глупость. Хотя я сама не лучше. Со временем волнение Елены передалось и мне. Чем ближе приближался приезд моей матери, тем сильнее я нервничала, раздражая Джимми своим поведением. Я психовала, капризничала, но чаще молчала. И это убивало его, я чувствую. Я не знаю, почему он так волнуется из-за меня, но это лишь приносит мне больше хлопот. Я переживаю, что он беспокоится обо мне, но стараюсь сдерживать свое обещание и рассказывать ему все, что со мной происходит. И вот, когда до приезда матери остались считанные минуты, я позвонила Джимми: - Господи, я боюсь, - прошептала я, придерживая шторку и выглядывая на улицу. – Джимми, мне страшно. - Лина, ну ты чего? – усталый голос по ту сторону трубки действовал лучше любого успокоительного. – Мне приехать? - Нет, - отрезала я, заметив, как незнакомый автомобиль проехал в сторону нашего дома. – Боже, у меня сейчас сердце остановится. - Все будет хорошо, - успокоил он. – Слушай, мне идти нужно, у меня тут Тед. - Да, - согласилась я и услышала визг сестры. – Так, все, я спокойна. Входная дверь отворилась, и послышался радостный возглас моей матери. Я так давно не слышала этот голос, боже, я так соскучилась по нему. Сбросив звонок, я со всех ног бросилась вниз, на первый этаж. Я застала мать в крепких объятьях Елены. Она совсем не изменилась. Все те же длинные каштановые волосы, затянутые в тугой хвост, аккуратные черты лица, безразличный вид. Именно безразличный, даже когда она зла до чертиков, не один мускул на ее лице даже не дрогнет. Я бы за такое спокойствие душу продала. Вот и сейчас она лишь слегка улыбалась, как будто была и не рада вернуться в родной дом. Позади матери стоял высокий мужчина с русыми волосами довольно приятной внешности, он держал дорожные сумки и, наблюдая за происходящим, тепло улыбался, словно картина встречи матери и дочери умиляла его. Подлизывается. Стоя на нижней ступеньке, я ожидала, когда Елена выпустит мать из своих объятий и предоставит мне возможность хотя бы поздороваться. Фил, заметив меня, улыбнулся еще шире, а я кое-как сдержалась, чтобы не нахамить ему в первую же минуту нашего знакомства. Смущенно кашлянув, я поджала губы и потеснила Елену. Меня угораздило в мамины объятья, и я начала плакать. Я так скучала по ней. А она заявилась сюда с незнакомым мужчиной, благо, если он окажется порядочным, но если это будет очередная свинья, которой нужно место, куда можно было бы уронить свою тушку на несколько месяцев, я убью его. Потратив целых двадцать минут на сопливое приветствие, мы с Еленой помогли маме раздеться и, оставив верхнюю одежду в прихожей, провели ее на кухню, где Елена по такому случаю наготовила кучу еды. Стол буквально ломился от всеразличных лакомств и вкусностей. А мне кусок в горло не лез. За ужином мать представила нас Филу, расписав все наши положительные качества донельзя. Я, прямо, идеальная дочь. Фил сказал, что мы очень хозяйственные и милые девушки, оно и понятно. Дом был вылизан, ни одной пылинки, проходя мимо лакированных шкафов, можно было увидеть свое отражение, серьезно. Но мне все равно казалось, что он нарочно льстит нам, чтобы понравиться. А у Елены на лице было написано, что дай ей волю, и она этого Фила сковородкой по голове огреет. Мать, либо совершенно отвыкла от нас и перестала разбираться, что к чему, либо старательно не замечала состояние Елены, да и моего тоже. Я только и делала, что мило улыбалась и пила воду. Серьезно. Сидела в обнимку со стаканом с самым, что ни на есть, заинтересованным видом. Фил раскидывался комплиментами направо и налево, мне в жизни не говорили столько приятных вещей за один присест. Сказал, что мы с Еленой настоящие красавицы, все в маму пошли, (он и к ней весь вечер подлизывался и лип как банный лист), а я кивала, просто кивала. Иногда я говорила, но только по делу, коротко и ясно. А Елена теребила в руках несчастную вилку, заикаясь через каждое слово. Кажется, благодаря Джорджу у нас развилась какая-то фобия. «Боязнь новых муженьков блудной мамашки» - я уже даже растолковала ее, осталось только термин придумать. Спасибо тебе Джордж, огромное, теперь у нас началась настоящая паранойя. Когда мне стало совсем тошно от этих любезностей, я сказала, что у меня разболелась голова и ушла в свою комнату. Соврать, как всегда не получилось. Спустя пять минут дверь в комнату отворилась, и, неуверенно шагнув внутрь, мама застенчиво прошептала: - Лина, я войду? - Конечно, - сказала я, вставая с кровати. – Проходи. - Ну, как вам Фил? – невзначай спросила она, застыв в дверях. - Ну… - многозначительно протянула я. – Он довольно милый… и дружелюбный. - Я должна была предупредить вас пораньше, - виновато посмотрев на меня, пробормотала она. – Как у тебя дела? - Мама, нехорошо Елену там одну оставлять, им, наверное, с Филом не очень удобно. Я действительно переживала за сестру. Мало ли, на что она способна, когда нервы натянуты подобно тонкой струне, которая рискует лопнуть в любой момент. - Девочки, мне стыдно, - голос ее дрожал, но лицо по-прежнему ничего не выражало. – Фил очень хороший мужчина, я уверена, что вы найдете общий язык. - Мама, иди на кухню, - процедила я, задергивая шторы. – У меня болит голова, я хочу спать. Мне стало обидно, до слез. Нет бы, сказать, что любит меня, переживает, как я восприму ее возлюбленного, так нет же. У нее хватает наглости прийти ко мне в комнату, нарушить мое личное пространство и начать допрос по поводу ее мужика. Она так и жаждет услышать, какой он замечательный, обаятельный и вообще идеальный. Просто душка. - Хорошо, - в этой женщине начала просыпаться моя мать, она резко охладела. – Спокойной ночи. - Всего хорошего, - хмыкнула я, пытаясь скрыть сарказм. – И Филу тоже от меня доброй ночи пожелай. - Обязательно. Пятой точкой чую, подвох где-то рядом, что-то должно случиться, мне никогда не повезет, он обязательно окажется конченой скотиной, еще и нам с Еленой перепадет. И как бы это грубо и смешно не звучало, моя попа меня никогда еще не подводила. Этот раз тоже не был исключением.