Не нужно со мной на Вы

Люди копаются в прошлом, когда не могут принять то, что имеют. Придираются к прошлому друг друга, когда не могут простить теперешние ошибки. Эльчин Сафарли. Любовь со дна Босфора

Я никогда не перестану удивляться тому, с какой легкостью этот человек может выкрутиться из любой ситуации. Выйти сухим из воды, в то время как мне приходится плеваться ей, безнадежно выжимая остатки своего никчемного тряпья. Как же просто он может заставить запихнуть свою обиду на пару с переживаниями куда подальше, точно те самые мокрые тряпки, покорно сложить лапки и преданно смотреть на него снизу вверх. Втолковать, что твоя гордость – ничто, по сравнению с его планами, заботами и переживаниями. И все эти грязные делишки он проворачивает одной лишь интонацией. Стоит ему повысить тон, или же мне услышать нотку, хоть как-то отдающую холодом – все. Прощайте принципы, мы с вами хорошо ладили, я буду скучать, но его прикосновения важнее. - Что случилось? - Услышав грохот, с каким я плюхнулась на софу в прихожей, мать выскочила из зала в одном халате. Окинув меня оценивающим взглядом, женщина скрестила руки на груди, по всей видимости рассчитывая на скорые объяснения. – Где Елена? - Я здесь, - показавшись в дверях, сестра широко улыбнулась и помахала женщине рукой. – Так, замок в машине определенно нужно менять. - Что с замком? – вяло поинтересовалась я, попытавшись вытянуть перед собой больную ногу. - Я когда дверь захлопнула, он так странно щелкнул. - Стягивая с себя сапожки, Елена облокотилась о стену. – Я даже не уверена, что она вообще закрылась. - Кто? – захлопав глазами, спросила мать. - Дверь, - хором с Еленой ответили мы. - Ах, - женщина сосредоточенно кивнула, - Лина, что с тобой? - Понимаешь, - испуганно вжав голову в плечи, издалека начала я, - тут такое дело… - Она была на дне рождения у Кэйси, - прокряхтела Елена, но тут же умолкла, точно вспомнив что-то жизненно важное. Поразмыслив с десять секунд, она спросила: - Мам, ты же помнишь Кэйси? - Конечно, вы же были у нас недавно. – Женщина закусила губу и оглянулась назад. Переглянувшись с Филом, который сейчас сидел в зале и смотрел футбол, она выдавила из себя подобие улыбки и вновь обратилась к нам: - Так что с ногой? - И вот, - согнувшись пополам, продолжила Елена, тяжело дыша, - там Лина и подвернула ногу. Что все так просто? Я чуть не разинула рот от удивления, но поняла, что буду выглядеть как минимум глупо. Уставившись на Елену неясными, затуманенными глазами, я вопросительно изогнула брови. Девушка выразительно посмотрела на меня, наконец расправилась со своими сапогами, подошла к зеркалу и принялась сосредоточено рассматривать свое отражение, поочередно надавливая и оттягивая пальцем то одну область лица, то другую. Открыв рот, сестра часто заморгала и обернулась к нам. - Что? – не спеша протянула она, смерив мать усталым взглядом. Я-то думала, здесь придется сочинить целую балладу, где я окажусь либо бесстрашной героиней, попавшей в очередную щекотливую ситуацию и выкрутившейся из нее не без вреда для себя, либо же наоборот, я буду маленькой, бедненькой и беспомощной, оказавшейся в неподходящее время в ненужном месте. А тут почти правда, даже совсем правда, если не углубляться в прискорбные детали. - Ничего, - часто-часто заморгав, вероятно осмысливая обстоятельства моего вывиха, отрешенно ответила женщина. – Ладно, идите наверх. Клянусь, я бы подскочила, но положение не позволяло дергаться. К горлу подкатил очередной, уже привычный ком обиды, и сказать, что я особо удивилась, нельзя. Я, конечно, ожидала, что меня обдаст нехилым холодом, и придется постараться подавить в себе очередной приступ всеобщей ненависти, вызванный чужим равнодушием, но чтобы настолько? Я бы с радостью встала и пошла наверх, но пришлось дожидаться Елену. Повесив свое пальто на один из многочисленных крючков, девушка поджала губы, видя, что я вот-вот расплачусь вновь, а ведь она только недавно успокоила меня в машине, ласково и бережно обнимая, как не обнимал даже Джимми, и, говоря, что в скором времени все наладится. Как в старые добрые времена. Я плачу без особой причины, потому что пора бы уже привыкнуть, что эту женщину мало колышет мое состояние, как физическое, так и душевное, но неприятный осадок, невзирая на мои бездумные препирания, всегда остается и услужливо першит в горле, напоминая, какое я ничтожество. Расправившись с верхней одеждой и выдержав ледяной взгляд матери, я позволила Елене проводить себя, одной рукой хватаясь за перила лестницы, а другой водя по лицу и утирая проступившие слезы. Помню, что после ссоры с сестрой я много плакала и проспала в машине своего великодушного преподавателя целый день, позабыв о времени и уроках. Тогда еще я обращалась к нему почтительным «мистер Новак», топила свои чувства в безбожной ревности к каждому столбу, боялась прикоснуться к мужчине, как будто меня могло ударить током или чего похуже, и тряслась как осиновый лист, ожидая предполагаемого сопротивления, которого так и не последовало. Посреди пути я опомнилась и попросила сестру отвести меня в мою комнату, в которой я не ночевала уже несколько дней – с Еленой было гораздо проще заснуть, а ее сопение в спину служило подтверждением того, что я хоть кому-то осталась нужна в этом проклятом доме. Девушка подумала, что из-за вывиха я предпочту спать на своей кровати, и я мысленно согласилась, что так будет удобней, хотя направилась туда далеко не за этим. Попросив Елену выйти и выждав, пока та скроется с горизонта, я допрыгала до нужной полки и начала водить дрожащими руками вдоль корешков книг, отыскивая нужную. Остановившись на массивном темно-зеленом томике, я с горем пополам вытащила его и принялась судорожно листать страницы, позабыв, что конверт видно и так, и особых усилий на поиски прилагать вовсе не нужно. Чтобы открыть конверт мне потребовалось несколько минут, не считая того, что я разнервничалась и попросту разорвала бумагу с левой стороны, по счастливой случайности не подпортив его содержимое. На пол тут же посыпались фотографии и пара бумажек, прочно сложенных по нескольку раз. Трясущимися как у алкоголички руками, я подобрала первую фотографию и увидела красивую девушку лет двадцати пяти, в красном сарафане, с длинными каштановыми волосами и лучезарной улыбкой. Она озаряла фотографию, точно солнышко. Подавив необъяснимое желание разорвать фото, я отбросила его в сторону и, вытянув искалеченную ногу перед собой, опустилась на край компьютерного стула, который тут же услужливо отъехал на несколько сантиметров, предоставляя меня холодному полу. Я раскраснелась, точно кто-то мог увидеть мое эпичное падение, и недовольно поморщилась, когда больная нога заныла, напоминая о себе. Подобрав одну из бумажек, я развернула ее и приступила к чтению. Почерк был знакомый, пару раз в тетрадке по истории я видела эти буквы, небрежно выведенные красной пастой. «Стыдно признавать, но я веду себя в точности как десять лет назад. Я знаю, что не смогу сказать тебе об этом в лицо, поэтому получай эти жалкие каракули. Нет смысла скрывать, что я Если ты удивилась, почему мы так быстро распрощались (а мы распрощаемся быстро, в этом я уверен), то дело даже не в Саманте, которая будет орать как резаная, чтобы я немедленно сел в машину, иначе она уедет без меня. Да и не в том, что чертовски будет не хватать времени, а времени будет не хватать, зная мою расторопность и любовь к опозданиям…» Дальше все было перечеркано так, что я не смогла разобрать ни единого слова. Пока что кроме лирического вступления и красотки в красном сарафане я не получила ничего существенного. Я подползла к кучке с фотографиями и подобрала еще одно изображение. Вот тут в области груди что-то здорово кольнуло, а распухшие глаза вновь наполнились жгучими слезами. На фотографии была группа людей, скорее всего это был пикник. Незнакомка стояла в центре, опустив голову на плечо Джимми, она улыбалась так же широко, и в уголках больших карих глаз залегли едва заметные морщинки, которые лишь украшали ее прекрасное личико. Джимми одной рукой закрывал лицо, а другой бережно придерживал девушку за талию, он тоже улыбался, и, увидев эту усталую улыбку, я дала волю слезам. Это эгоизм, собственничество или любовь? Что бы это ни было, меня бросило в дрожь. Это неправильно, я понимаю, что нет людей без прошлого, но знать, что он улыбался с кем-то кроме меня? Знать, что в прошлом он говорил те же самые слова той девушке, что и мне? Да, я веду себя как минимум глупо, и такой ход мыслей настоящий абсурд, но я ничего не могу с собой поделать. Скомкав фото, я отбросила его в сторону, как и прежнее, и принялась водить рукой по полу, отыскивая вторую бумажку. Злосчастный клочок закатился под кровать, и пришлось поднапрячься, чтобы дотянуться до него. Расправив измятое послание, я тяжело вздохнула. «Ее зовут Амелия. Когда-то давно ты спрашивала, кто была та девушка, что бросила меня. Смотри, если тебе угодно. Я бы ни за что в жизни не показал тебе это, если бы ты не попросила сама. Да, я посмел. Да, твое любопытство до добра не доведет, я предупреждал. Оно граничит с моей глупостью и нежеланием скрывать от тебя что-либо. Мысль о том, что ты не первая, не особо греет душу, правда? Прости. Это было здесь неуместно, но ты не первая. И не последняя.» Я прочитала вслух. Раз двадцать. А потом еще несколько раз, повторяя последнее предложение, точно мантру. Вскоре плакать не осталось сил, правда жалила, щеки горели, грудь необъяснимо драло. Паршиво было настолько, что не передать словами. Будто меня полоскало несколько часов. Нещадно так, что есть мочи. Слезы высохли, оставляя за собой соленые дорожки, разъедающие покрасневшую кожу. Смотреть дальше не было ни сил, ни желания. Схватив фото Амелии, я забралась на кровать и включила телефон. Не помню, сколько времени прошло, прежде чем Джимми оповестил меня о том, что приехал, и было бы здорово, если бы я вышла и поговорила с ним. Я ответила, что спускаться по лестнице с вывихнутой ногой не очень-то и удобно. Он сказал, что если я сейчас не выйду на улицу, то он позвонит в дверь. И плевать он хотел, что скажет моя мать на то, что ко мне посреди ночи заявился тридцатилетний мужик, к тому же еще и мой учитель истории. Исключительно из соображений о собственной безопасности, я похромала в комнату к Елене, предварительно прихватив с собой одну из записок и фотографий женщины. Робко постучав в дверь, я выждала, пока сестра чертыхнется, тяжело вздохнет, грузно поднимется с кровати и подойдет к двери. Увидев меня, девушка вымученно улыбнулась и отошла в сторонку, давая возможность пройти, на что я отрицательно мотнула головой и попросила помочь мне спуститься, что Елена и сделала. Сказав, что хочу пить, я для вида ускакала на кухню. Елена прошла за мной, не позволяя осуществить мой коварный план по покиданию родного дома. Налив мне полный стакан воды, девушка опустилась на один из стульев и принялась перебирать свои длинные, растрепанные после нелепой позы во время сна волосы. - Можно мне подышать свежим воздухом? – отхлебнув, неуверенно пробормотала я, отводя взгляд в сторону. - Окно открыть? – оставив бедную прядь в покое, встрепенулась сестра. - Нет, - я отрицательно мотнула головой и сделала еще один глоток, точно для храбрости. – Можно я выйду на улицу? - Сейчас? – округлив глаза, отрешенно спросила Елена. – Ты хоть куртку надень. - Хорошо, - с готовностью подскочив и опрокинув чашку, я извинилась и откланялась. Под пристальным взглядом сестры, вышедшей, чтобы проводить меня, я надела тапочки и черное пальто, снова поморщившись, когда пришлось обувать больную ногу. Пообещав не задерживаться, я захлопнула дверь перед носом Елены, стыдясь своего поведения. Просто нужно было побыстрее выйти, иначе бы я ляпнула что-то не то, чем сдала бы себя с потрохами. Щеки залились позорной краской, и никакой холод не мог унять это зуд. Сжимая в кармане злосчастные бумажки, я прислонилась к двери и осталась стоять так, пока Джимми не поднялся с лавочки около почтового ящика, который мы так и не покрасили. - Привет, - пытаясь придать своему голосу максимум непринужденности и незаинтересованности, поздоровалась я. - Привет, - подойдя ко мне и опустившись рядом, эхом отозвался он. – Я тут с Томом недавно разговаривал. По твоему мобильному. Позвонил, а там Том, надо же. - Да? – сквозь зубы процедила я, продолжая комкать фотографию и особо не вдаваясь в смысл прозвучавшего. – Ну, круто. - Что с ногой? – стараясь не обращать внимания на саркастичные нотки в моем голосе, терпеливо продолжил он. - Упала, - горько усмехнувшись, сообщила я. – А я, должно быть, с Амелией разговаривала. - Да? Здорово, - в тон мне ответил он. – Вот вы и познакомились. - Классно. - Очень. - Сволочь, - не в силах терпеть этот тон, просипела я. - Добро пожаловать домой, - рассмеялся Джимми. - А чего ты ждал? Что я тебя по головке поглажу? Зачем вся эта показуха с фотографиями? – выудив из кармана давно приготовленную записку и продемонстрировав ее ему, вспылила я. – Я бы тебя сожрала из-за них, да? Неужели ты такой подлый, что не можешь сказать мне об этом в лицо? В этом нет ничего необычного и уж тем более постыдного, но мне было бы гораздо спокойней, если бы мы сели и поговорили об этом без всякой возни с письмами, в которых ты интересуешься, каково мне быть не первой. Хреново быть, знаешь ли, но я по крайней мере пытаюсь смириться с этим и не придираться к тебе и твоему прошлому. И не ворошить его без особой надобности. - Поговорить? – возмутился он. – Да с тобой невозможно разговаривать. Ты бы расплакалась, раскричалась, но никак не поняла меня. А я не хочу лгать тебе, и если тебе интересно – получай! - Я бы выслушала! - заорала я, чего и следовало ожидать. – Плевать я хотела на твоих баб! - Вот ты даже сейчас орешь, - поднявшись и неопределенно развернувшись на месте, отозвался он. – Ты хоть раз в жизни думала о ком-то, кроме себя? - Да я только и думаю, что об остальных! О тебе, о родных, о друзьях! А вы только и делаете, что обвиняете меня во всех смертных грехах! Эта дура-алкоголичка накидалась тогда на пиршестве у моей многострадальной сестры и чуть не трахнулась с каким-то мужланом, а когда я в открытую заявила ей об его недобрых намерениях, она послала меня! Ты вечно обвиняешь меня в чем-то, хотя сам далеко не подарочек! Елена обижается и орет! Мать… сука! - Не говори так о родной матери, - оборвал меня Джимми, - слышишь? Никогда! - Су-ка, - делая акцент на каждом слоге, назло ему повторила я. - Су-ка. - Дура! – прикрикнул мужчина, - какая же ты дура! Маленькая, глупая идиотка! Ты не понимаешь, что говоришь. Господи. - Он тяжело вздохнул, присел на корточки и закрыл лицо руками. – Господи, какой же ты еще ребенок. Весь мир не может крутиться вокруг тебя одной, ты понимаешь это? Когда же ты поймешь это? Мать твою. Они тоже люди, им тоже свойственно срываться и обижаться. Они тоже ошибаются. Или думаешь у них стальные нервы? Одна ты у нас такая хрупкая и ранимая? Это ее жизнь и пусть спит с кем ей хочется. Ты на себя сначала посмотри. - Ах, простите, - разведя руки в стороны, пропела я. – Простите, пожалуйста, что меня бесит то, что близкие мне люди не берегут себя и пренебрегают моими советами. Всем же плевать на мое мнение, оно же пустое. - Не доросла еще советы давать. - А на кой черт ты тогда с малолеткой связался, умник такой? - Да потому что ты казалась нормальной. Меня тронула та искренняя, открытая девочка, а не эта истеричка, которой лишь повод дай поорать. Как же ты меня достала, ты не представляешь. Ты даже выслушать толком не можешь, кидаешься из крайности в крайность. - Ангел во плоти, - задрав голову к небу, прокричала я, - посмотрите на него. У тебя еще наглости хватает заявить мне, что я не первая, еще и не последняя. Мне плевать, какая у тебя там по счету! Мне тоже, знаешь ли, полюбился не бабник, а терпеливый добродушный учитель, который всегда поймет и выслушает меня, а не будет тыкать носом в мои ошибки, точно маленького котенка, и попрекать ими в любом удобном случае! Да, я ненормальная, полегчало? - А ты думала, мы будем жить долго и счастливо? – поднявшись на ноги, он вновь замаячил взад-вперед, вызывая у меня новый подкат бешенства и раздражения. - Урод! Еще язык поворачивается говорить такие вещи! - Истеричка! - Ненавижу тебя! - На кой черт до сих пор терпишь тогда? - Сама не знаю! «Да потому что люблю тебя, урод ты такой». - Давай сейчас разойдемся, чего медлить-то? - Давай. – Слезы брызнули из глаз, и я разорвала письмо. – Я тебя ненавижу. Я вас всех ненавижу. Лучше бы вы все сдохли, вообще все: и мать, и мужик ее поганый, и лицемеры эти ничтожные, чем обращались со мной, как с половой тряпкой. Лучше бы я сдохла. Обычная подростковая истерика, глупая, возможно смешная. Но вся боль, накопившаяся за последние месяцы, будто пробила дамбу, ограждавшую мой внутренний мир от всех этих чувств, и хлынула в город, топя дома и людей в бесконечных водах ностальгии и обиды, снося остановки и стенды потоками горя и страдания, оставляя за собой погром и неопределенность, безысходность и разочарование. Смерть, в конце-то концов, ведь эта волна унесла хоть сколько-то жизней, верно? - Замолчи, - сжав кулак, отозвался Джимми. – Закрой свой рот, ты еще ничего не понимаешь! - Что ты так бесишься? Тебе-то что? Тебе-то какое дело? - Не говори так о родных, идиотка! Ты никогда не знала, каково это, когда ты один! - А ты прямо знал, – закатившись заливистым хохотом, слегка безумным, сказала я. - Я никогда не знал материнской любви, по крайней мере осознанной! Моя мать умерла, когда мне было два года! А ты, дрянь такая, говоришь такие вещи о самом близком и родном человеке на свете! Ты молиться на нее должна, дура! И тут меня как водой ледяной окатило. Я вспомнила, что во время наших занятий Джимми обмолвился, что всю жизни они с сестрами и братом были одни – матери не было, а отец был весь в делах – и практически не знали родительской любви. Я тогда не придала особого значения этому пункту, подумав, что их родители развелись. - Прости, - отойдя от минутного шока, проговорила я, - господи, Джимми, прости. - Какая же ты глупая, - пряча глаза, ответил мужчина. Голос его дрожал. Первый раз в жизни я слышала, что бы голос этого мужчины дрожал. - Прости меня, пожалуйста, Джимми, - позабыв о ноге и сев рядом с ним (если быть точнее, рухнув), повторила я. – Милый мой, господи, я не знала. Иди ко мне, - подсев к нему поближе, я не обратила внимания на то, как он дернулся, когда я опустила свою руку на его плечо. – Я дура, я идиотка, я истеричка. Прости меня, - начала причитать я, смаргивая слезы. Господи, как же мне хотелось разделить его боль. Никогда еще я не чувствовала себя такой виноватой, но нужной. Никогда еще я не забывала о себе, о своих чувствах, чтобы понять, каково ему. Я не знала, как показать, насколько мне жаль. Я так хотела сказать об этом. Я так хотела, чтобы он понял. - Много времени прошло, - положив свою ладонь поверх моей, отмахнулся он, - не извиняйся. - Прости меня, - поцеловав его в щеку, прошептала я, - пожалуйста. - Я тоже хорош, - грустно улыбнувшись, сказал он. - Я схожу домой за спичками и вернусь, хорошо? – погладив его по щеке, спросила я. - Зачем? - Ну, ты же хотел, чтобы я сожгла… Психология там, все дела… Отпустите прошлое, живите настоящим… - Сиди, - остановил он и постучал по своему пиджаку. Вытащив из кармана черный крикет, он протянул его мне. - Откуда? – вопросительно взглянув на него, проговорила я. Лицо жгло, точно подпаленное этой самой зажигалкой, но я никогда еще не чувствовала себя настолько легко. Оказывается, нужно было просто выговориться. – Ты же не куришь. - Давай сюда, - пропустив мой вопрос мимо ушей, сказал он и поцеловал меня в мокрую от слез щеку. Я послушно отдала один фотоснимок и стала смотреть, как мужчина, не глядя, взял его за самый краешек и поджог, вытянув руку пред собой. Завороженно наблюдая за тем, как сжимается бумага под ярким рыже-желтым огоньком пламени, я опустила голову на плечо Джимми и тихонько вздохнула. - Ты виделся с ней? - Да. - Изменил мне? - Нет. - А почему? - Та же история, что и с тобой. Я влюбился в добропорядочную, тихую девушку, а сегодня передо мной сидела вычурная и похотливая женщина, страдающая от недостатка мужского внимания, которого раньше было в избытке. - А если бы она осталась такой, как прежде… ты бы все же изменил мне? – подобрав крикет, я начала вертеть его перед собой, на свету разглядывая бензин, переливающийся внутри стенок зажигалки. - Бог знает, - неопределенно вздохнув, ответил он. - Да, - заключила за него я.