Не нужно со мной на Вы

Раньше, когда я не хотела засыпать, я приходила в комнату к Елене и рассказывала ей о своих планах на будущее. Тогда в моем небольшом списке было всего лишь несколько пунктов, касающихся денег, славы, благополучия и материнской любви. Ограничивалось все большим старинным камином, в котором огонь не погасал бы даже летом, посреди самого жаркого июльского дня. Этакий хранитель мира в нашем доме. Огонь всегда был чем-то значимым для всего человечества. Начиная с библейских сказаний и заканчивая огнем в память о погибших. Во время грустных песен на концертах в воздух поднимаются тысячи разноцветных зажигалок, точно в темной комнате с заплесневелыми стенами из порванного мешка посыпались звезды. Разноцветная роспись фейерверков раскрашивает безоблачное небо каждый праздник, гигантские цветы блестят и искрятся, величественно взрываясь и осыпаясь миллиардом искр. В детстве я боялась, что такая искра упадет мне на волосы. Несколько месяцев назад перед сном, напившись кофе, чтобы не уснуть и доучить параграф по химии, я пришла в комнату к спящей Елене. Девушка что-то невнятно бормотала во сне, громко шмыгая и кутаясь в яркое ватное одеяло. Я села на краешек ее кровати и сказала, что теперь все мои стремления ограничиваются на том, чтобы этот огонь из когда-то домашнего кострища уничтожил все. Все мои воспоминания, чтобы я могла взять кривую палку и поджечь ее от этого некогда святого огня и швырнуть себе за спину. В итоге ручьи моих же слез потушили бы весь этот пожар, оставив за собой обуглившуюся притупившуюся боль. Огонек моей зажигалки еле заметно колыхался на неосязаемом ветерке, освещая комнату, залитую чернотой. В небольшом участке света красовалось мое запястье. Грустная улыбка не покидала моего лица, плавно переходя в насмешку. Я помню, как в огне горели фотографии Амелии. Это было прекрасно. Огонь сам по себе вещь пугающе завораживая и красивая. Даже смотреть на то, как сгорает чей-то кров, бывает невыразимо хорошо. И вроде все это неправильно — кто-то остался без крыши над головой, а ты стоишь и смотришь, и вроде бы сочувствуешь, но вроде бы само зрелище такое привлекательное, что невольно задумываешься о своей нормальности. В конце концов это тепло, в которым мы все так нуждаемся. И ожоги — те же шрамы. Так что можно смело закрыть глаза и представить, что полоски на моих руках на тон темнее кожи — ожоги. Значит, мне все же удалось поджечь прошлое? Всю нашу прогулку Том рассказывал о своих делах, в упор не замечая того, что я выразительно вздыхала и закатывала глаза, издеваясь над колесиком своей зажигалки. У меня даже кожа на подушечке большого пальца болела лишь потому, что я без остановки щелкала несчастным крикетом. Оказывается, он действительно бросил футбол, объясняя это тем, что окончательно скатился по всем предметам. Уверена, что если бы я, не боясь быть понятой превратно, зевнула, он бы даже не дрогнул, а продолжил бы все с тем же нездоровым энтузиазмом повествовать мне о своей жизни. С его окружения мы переключились на воспоминания. Я неловко вклинивалась между фразами, щебеча что-то о том, что мне давно пора домой. А он назло мне вспоминал и вспоминал. Вспомнил, как однажды во время пикника я побежала фотографироваться к речке и поскользнулась на мокрых камнях, рухнув прямо в ледяную воду. Вспомнил, как я с присущей мне неуклюжестью не могла развернуться в четырех стенах — мы пошли в библиотеку, и я потеряла равновесие и уронила целый стеллаж с мифологией. Вспомнил, как я чуть ли не плакала от стыда, когда строгий библиотекарь отчитывала меня, зачем-то грозя пальцем. В общем, решил начать давить на жалость. Все сошлось на том, что он задрал рукав своей толстовки и продемонстрировал едва заметный шрам в виде буквы «L». Я повторила тоже самое и вытянула руку перед собой, обнажая израненную кожу. — Видишь? — сказала я. — Здесь нет твоей буквы. — Вижу, — спокойно ответил он и кивнул. — Здесь есть мое имя. И этот черт оказался прав. — Гордишься тем, что за этими порезами стоит наше расставание? — хмыкнула я, поспешно пряча запястья. — Это уже давно ни для кого не секрет. — Нечем здесь гордиться, — засунув руки в карманы, серьезно сказал он. — Не раздувай трагедию. — Говорит мне человек, который напился и завалился ко мне в два часа ночи, с предложением сделать татуировку, — передразнивая его, фыркнула я. — Шрамом я еще легко отделалась. Имя твое набивать, вот еще. Я до сих пор помню тот день. Мы с Еленой смотрели какой-то ужастик, давясь сладким попкорном и не замечая времени. После очередного зверского убийства и жуткого звонка, в дверь уверенно постучали, я от испуга выронила миску, и в результате все ее содержимое посыпалось на пол. Пока я дошла до прихожей, я передавила почти весь попкорн, вызвав у Елены волну негодования. На пороге красовался Том, облокотившись на дверной косяк, он клевал носом, понурив голову и практически засыпая. Я тогда начала щелкать пальцами перед его носом, встав в позу недовольной заждавшейся жены. Елена тоже выбежала на щелчки и начала истерику, грозясь позвонить родителям Тома и поведать им, чем их мальчик занимается в свободное от футбола время. С горем пополам избавившись от чересчур взволнованной сестры, я протащила Тома к себе в комнату и уложила на кровать, стараясь игнорировать его заезженные пошлые шуточки типа «о, ну вот мы уже и в постельке». Тридцать минут, что мой спутник пытался заснуть, он нес бессвязный бред о любви до гроба. О том, что мы обязаны пожениться, а пока, дабы не забыть о нашем обещании, мы должны сделать татуировки с инициалами друг друга. Я даже водой поперхнулась, успешно выплюнув все ему на ноги. Покрутила пальцем у виска и начала шипеть, когда парень вынул из кармана складной ножик и зачем-то снял рубашку. Потом у меня вообще припадок начался. Я принялась жмуриться и кричать, что если он заляпает мою простыню — я заставлю его захлебнуться его собственной кровью, что так соблазнительно стекала вниз по напряженным запястьям, нещадно капая на наволочку подушки.  — Если не татуировка, то это, — самоуверенно заявил мне Том, демонстрируя тонкие горизонтальные полоски, наполнявшиеся алой кровью. — Л-и, — так стараясь, что высунул язык, начал мычать он. — Что «Ли»? — испуганно переспросила я, подминая под себя подушки и одеяла. — Лина, — сосредоточено ответил он. — Крыша поехала? — запищала я, отшвырнув вереницу из постельного белья и кинувшись на Тома в попытке отобрать злосчастный ножик. — Отстань, — небрежно бросил он, отстраняясь от меня и ни на секунду не отрываясь от своего увлекательного занятия. — Просто «л»! — желая угомонить явно перепившего подростка, которого потянуло на мужественные поступки, закричала я. — Просто «т»! И я, морщась от боли, вывела просто «т». — Зачем? — с непроницаемым выражением лица, словно от нечего делать спросил Том, задумчиво почесывая затылок. — Ты был пьян! Ты бы мог мне все там перепачкать! Ты бы мог себя поранить! — поперхнувшись собственным возмущением, завопила я. — Ты волно… — Это детский лепет! Ты просто жалкий, Том! Мне плевать на прошлое, понял?! И я развернулась и кинулась прочь, на ходу спотыкаясь и покрывая себя любимую отборными матами за собственную простоту и доверчивость. Если он будет попрекать меня этим глупым необдуманным поступком, совершенным ради его же безопасности, то я не выдержу и поколочу его. А еще хуже в сердцах повествую Джимми о нашем инциденте, и тот Тома просто-напросто загнобит. Он и так уже пару раз ненароком обмолвился о непреодолимом желании завалить моего бывшего возлюбленного на очередном тесте. Щелкнув зажигалкой еще пару раз, я получила подушкой по голове. Елена сорвалась и как подорванная подскочила с кровати, закричав, что у нее и без этих раздражающих щелчков болит голова. Похоже, у нее выдался не самый легкий день. Виновато улыбнувшись и припрятав заветный крикет в карман домашних шорт, я спустилась на первый этаж и принялась разогревать чайник, на ходу пытаясь дозвониться до Джимми, который наверняка уже заснул. Бедненький, он совсем заработался. Конец года все ближе, а это значит толпа недовольных учеников, которым жизненно необходимо исправить все свои заслуженные оценки. Налив себе полную кружку кипятка, я потянулась к шкафчикам за пакетиками зеленого чая, который Елена привезла сегодня из супермаркета, поддавшись на мое нытье. Заварив заветное питье, я еще раз на автомате нажала на кнопку звонка и подпрыгнула от неожиданности, когда на том конце трубки раздалось вымученное, явно нелегко давшееся его уставшему сонному обладателю «алло». — Разбудила? — дуя на горячую воду, осторожно спросила я, тут же опечаленно вздохнув, когда мужчина чертыхнулся. — Нет, что ты, — после минутной паузы выдал он. — Даже в мыслях ложиться не было. Я взглянула на настенные часы и нервно дернулась. Стрелки медленно ползли по кругу, обремененные своей пожизненной ношей. Часы показывали три часа ночи. — Прости, — отводя глаза, пропищала я, виновато поджав губы. — Серьезно, ты меня разбудила, но это было мне на пользу, — еще немного помолчав, сказал он. — Я уснул за работой. — Тебе бы отпуск взять, Джимми, — расчувствовавшись, предложила я приглушенным голосом, дабы не разбудить обитателей гостиной, свернувшись клубочком на разложенном диване. — Какой отпуск? Я работаю в этой школе без году неделю, — пробурчал он. — Поговори со мной, а то я опять отключусь. — О чем? — отхлебнув из кружки, взволнованно спросила я. — Джимми, иди поспи, я тебя прошу. — Говори со мной, — слабо выдохнул он, зашуршав бумажками, — все равно, о чем. И тут в голову мне пришла не самая лучшая идея. У меня есть одна особенность, и до этого я считала ее не самой лучшей — если я начинаю рассказывать что-либо умное, то мой и без того тихий голос автоматически убавляется до монотонного еле слышного бормотания, разобрать которое порой не под силу даже мне самой. Решив воспользоваться этим, я вызвалась рассказывать параграф. Честно скажу, после пяти минут Джимми уже умилительно засопел, продолжая на автомате поправлять меня, в случае, если я перепутаю даты или исковеркаю название какой-нибудь старой деревеньки, состоящее аж из шести слогов. Ополоснув за собой чашку и проверив, все ли я выключила, я на цыпочках поплелась в комнату к Елене, предварительно заглянув в зал. Фил уснул под очередной футбольный матч, и мне пришлось зайти и выключить телевизор. Мать пристроилась у него на груди, сладко причмокивая и улыбаясь во сне. Ладно, она счастлива, это хорошо. Стиснув зубы, я поднялась на второй этаж. Ступеньки-предатели противно скрипели под моей, казалось, легкой тушкой. Сопровождаемая душераздирающим скрипом, я добралась до нужной двери, по-прежнему слушая, как Джимми сопит в трубку. — Переляг на кровать, — тихо попросила я его, крадясь мимо Елены. — Я уже на кровати, — недовольно пробурчал он. — Спокойной ночи. — Зажмурившись и сжав кулачки, я осторожно опустилась рядом с Еленой, стараясь принести разъяренной сестре как можно меньше неудобств. — До завтра, — сказал Джимми, и я отключилась, дабы не потревожить недавно нахлынувший не моего преподавателя сон. — Я люблю тебя, — сказала я в черноту, отчаянно стиснув телефон в руке и тупо заморгав, уставившись в потолок. — Это серьезно, — промычала еще не успевшая заснуть Елена, кутаясь в одеяло с головой. Мало того, что несколько часов я никчемно ворочалась с боку на бок, воспроизводя в мозгу картины из прошлого, так еще и оставшееся утро мне снились какие-то бредни. Стоит мне заснуть под утро — сразу начинают сниться бессмысленные кошмары. Проснувшись как в фильмах, в холодном поту, я подскочила с кровати и тряхнула головой, отгоняя жуткие мысли. Все тело ломило от неудобной позы во время сна, мышцы затекли, и я сладко потянулась, наконец сообразив, что это был всего лишь сон. Проследовав в ванную, где заперлась Елена, я начала звать ее и прыгать от нетерпения, руками хватаясь за живот. Девушка прокричала мне в ответ, что только что намылилась и не собирается дефилировать до двери в чем мать родила, лишь бы я смогла утолить свою нужду. Злобно хлопнув по двери рукой, я тут же одернула ее, явно не рассчитав. Подув на ладошку, по которой после удара пробежался настоящий разряд тока, сопровождаемый тысячью острых иголочек, я взывала от всей плачевности своего положения. Услышав очередную волну грязных словечек, Елена прокричала что-то типа «сходи в туалет на первом этаже». Проклиная субботнее утро, я спустилась на кухню и налила себе стакан воды. Но воротить от жидкости меня начало уже тогда, когда вода заплескалась в прозрачном стакане. Чертыхнувшись еще добрую дюжину раз, я поморщилась и все же отправилась в ванную близь гостиной. Видимо от переизбытка чувств я не услышала приглушенный голос, доносящийся из помещения. Беспардонно ворвавшись туда, я застыла на месте с открытым ртом. Тошнота подкатила к горлу, и я даже прикрыла рот рукой, тупо поморгав несколько секунд как умственно-отсталая, словно желая удостовериться, что окончательно проснулась, и все это не является плодом моего больного воображения. Взору моему предстала мать, примостившаяся на старой стиральной машине в одном шелковом распахнутом халате. Фил припал к ее лицу, бормоча ей на ушко казавшиеся мне отвратными нежности. — Из-извините, — прикусив губу до крови, выдавила из себя. — Прости, мам, я не знала, не видела… Женщина отстранилась от Фила, облокотившись на стену, и сдвинула ноги, поспешно запахивая халат и подвязывая его тонким пояском. Мой отчим лишь схватился за голову и отвернулся, боясь взглянуть мне в глаза. Казалось, ему действительно было жутко неловко и стыдно. Мать не подобрала нужных слов утешения и рывком слезла с машины, залившись густым стыдливым румянцем. Женщина демонстративно отвернулась и включила кран с водой, но все продолжала украдкой коситься в мою сторону. А я будто приросла к холодному полу, позабыв обо всех своих намерениях. — Хватит, — неожиданно прикрикнула она и, тряхнув мокрыми руками, вышла из ванной комнаты, хлопнув дверью так, что наверное у Елены в душевой пошла ледяная вода. — Сейчас-то я что не так сделала? — окончательно растерявшись и раскиснув, запричитала я, смаргивая жгучие слезы, проступившие в уголках глаз. — Прости, — замямлил Фил, склонившись над раковиной и ополоснув раскрасневшееся лицо холодной водой. — Я думал у вас с Еленой отдельная ванная. Дав себе установку промолчать, а не накидываться на мужчину с обвинениями, я лишь понимающе кивнула и вышла в коридор, по-прежнему ощущая свое смущение на физическом уровне. Щеки невыносимо горели, глаза раздирало, руки тряслись как в лихорадке. По телу пробежалась запоздалая мелкая дрожь. Вернувшись в свою комнату, я натянула на себя джинсы и толстовку, завязав волосы в небрежный хвост. Пробегая мимо ванной, я предупредила Елену о своем уходе и спустилась вниз. Тайком сцапав пару бутербродов, я прихватила ключи, пачку сигарет, надежно спрятанную под кипой верхней одежды, и мобильный телефон. Завидев мои торопливые сборы, женщина насторожилась, наверняка подумав об очередном подростковом срыве а-ля «Лина Хэзевэй не может адекватно реагировать на вполне ожидаемые последствия союза своей любимой мамочки и ее нового бойфренда». — Если ты собралась уходить из дома, — показавшись в прихожей со стаканом сока в руках, поспешно и слегка взволнованно, от чего сбивчиво начала мать, — то я… — Я просто прогуляюсь! — тут же оборвала ее я, кряхтя и натягивая нерасшнурованные кроссовки. — Буду вечером, если что — Елена знает, где меня искать. — А почему я не знаю? — выдохнув не без облегчения, чтобы поддержать разговор, спросила она. Видимо, до предела раскаленная от напряжения тишина смущала не только меня. — Потому что, — все же не сдержавшись, еле слышно проворчала я, продолжая сгибаться в три погибели в попытках обуться. — Не дерзи мне, — стальным тоном предупредила она, злобно сверкнув глазами. — Я не сделала ничего плохого. — Я просто хочу подышать свежим воздухом, — деланно закатив глаза, простонала я, демонстрируя все свое пренебрежение той двусмысленностью, что она возомнила себе. Выпорхнув за пределы стен родного дома, я бросилась по улицам наутек, не разбирая, куда и зачем иду. Остановившись в каком-то парке, я без зазрения совести опустилась на какую-то старую лавочку и задымила, ловя на себе укорительные взгляды бабулек, выгуливающих своих визгливых собачек с утра пораньше. Откинувшись на спинке лавочки, я уставилась в безоблачное утреннее небо, выдыхая тонкие кривые струйки дыма. После нескольких минут философствований и самобичевания, я все же соизволила прекратить прожигать свои легкие и как примерная девочка выкинула окурок в урну, стоящую неподалеку. Прикусив щеки изнутри, я достала мобильный телефон и позвонила Елене. На истошный вопль сестры, которая грозилась четвертовать меня, стоит мне показаться ей на глаза, я ответила коротким, многозначительным «до вечера». Девушка тут же потребовала разложить все по полочкам, объяснив ей причину моего ухода. Видимо, она узнала ту убитую интонацию, с которой я промычала вышеупомянутую фразу. Не вдаваясь в подробности, я рассказала Елене, что мне довелось стать непрошеной свидетельницей столь откровенной сцены. Сестра даже на несколько секунд растерялась, но вскоре начала лепетать о том, не надела ли я чего с собой. Заверив ее, что со мной все просто прекрасно, я пожелала ей хорошего дня и поспешила отключить телефон. Похлопав себя по полупустым карманам, я была приятно удивлена, обнаружив несколько купюр, завалившихся за потрепанную подкладку джинсов. Недолго думая, я встала и направилась в магазин, решив как минимум объесться с горя. Купив пачку мятных конфеток, я побрела вдоль бульвара, скрепя зубами и заинтересованно оглядываясь по сторонам. Давно я не гуляла по центру одна, особенно после вывиха — вообще забыла, какого это. Не нужно было никого ждать, никуда спешить, никто не одергивал в случае того, если нужно было остановиться. Забредя в какой-то магазинчик, я в уме подсчитала, сколько мне потребуется на такси и, отложив сумму, предназначенную на поездку, начала бродить в лабиринте полок, ломившихся от всяких пестрых безделушек. Выбрав себе плетеный браслет, я пошла к кассе, заинтересованно вытянув шею, когда на глаза мне попались подвески в форме треугольников на черных шнурочках, подвешенные за стальные крючки. Руки чесались приобрести себе такую прелесть. Оплатив покупку, я вновь оказалась на улице, наполнившейся людьми. Голоса разносчиков, гул машин, хлопанье форточками, лязганье цепей на велосипедах, шелест распускающихся листочков деревьев — все смешалось воедино. Продолжая задумчиво пожевывать очередную приторную конфетку, я завернула за угол и наткнулась на одинокое такси. Пораскинув мозгами, я еще раз прикинула, в какую сумму мне обойдется поездка до района Джимми и широко улыбаясь, несильно постучала в стекло автомобиля. Водитель, видимо задремавший, очнулся, поспешно открыл дверь и вяло улыбнулся. Назвав адрес и заблаговременно спросив, сколько нужно будет заплатить, я облегченно выдохнула, узнав, что мне удалось вложиться, и забралась на переднее сидение. В машине приятно пахло мужским терпким одеколоном вперемешку с табаком. Я вдохнула поглубже и оглянулась — на заднем сидении валялась чья-то ветровка и стопка современных журналов. Мужчина попался довольно разговорчивый для своей профессии, вежливый и дружелюбный. Спросил к кому я еду — погостить или домой? Предложил покурить и жвачку, на что я отсалютовала ему пакетиком, набитым сладостями. Он даже сделал мне что-то вроде скидки, оправдывая это тем, что я оказалась приятной собеседницей. Распрощавшись и пожелав всего хорошего, он помахал мне рукой и захлопнул дверь, продолжая теперь уже искренне улыбаться. Но вот улыбка у него была до жути печальная. Спустя несколько секунд машина скрылась за поворотом, и я огляделась, на миг затерявшись среди как две капли воды схожих многоэтажек. Отыскав нужный подъезд и добравшись до лифта, я начала тыкать непослушные кнопки с номерами этажей. Наконец система сработала, свет в лифте мигнул, и он тяжело поднялся, жутковато скрепя и покачиваясь. Пройдя по длинному коридору, устланному ковром, я вновь опасливо обернулась на лифт и в результате из-за своей невнимательности врезалась в дверь преподавателя. Потерев ушибленное место, я даже не стала стучаться — невозможно было не услышать тот эпичный раскат грома, с каким я ударилась о железную дверь. Наверняка хозяин квартиры не оставил без внимания такое беспардонное вторжение в его сон. За дверью послышались тяжелые шаги и флегматичный неживой вздох. Кажется, Джимми спросонья на что-то наткнулся, потому что тут же раздалось ущемленное «черт». Затопав ногой, я засунула руки в карманы толстовки, шурша фольгой пачки из-под конфет. Задвижка замка щелкнула, и дверь отворилась. Джимми тут же закрыл лицо рукой, болезненно щурясь на ослепительном свете, излучаемом яркой лампочкой в коридоре. Пытаясь привыкнуть к резкой перемене в освещении, он аккуратно убрал ладонь и поморгал пару раз. Словно только что узнав меня, мужчина очаровательно улыбнулся. — Смотри-ка, с утра уже себе проблемы на одно место нашла, — глумливо выдал он, устало потирая переносицу. — Вы что, сговорились все? — Кто все? — не оставшись под впечатлением после такого «радушного» приема, насторожилась я. — Лина пришла! — показавшись из-за спины дяди, радостно крикнул Тед. — О, малой, привет, — присев на корточки и протянув тут же смутившемуся парнишке руку, поздоровалась я. — Как дела? — Хорошо, — проигнорировав приветственный жест, ребенок заколотил Джимми своими маленькими кулачками по коленям, настаивая, чтобы тот пропустил его. Мужчина хмыкнул и покорно отошел. Тед протиснулся в образовавшуюся щель и выбежал в коридор, бросившись мне на шею. Крепко обняв меня, мальчик довольно причмокнул губами, светясь как рождественская елка. — А ты? — отстранившись, чисто по-детски спросил он, восхищенно всматриваясь в мое заспанное лицо. Сказать, что я была удивлена — ничего не сказать. Выпучив глаза, я неуверенно потрепала Теда по светлым волосам и уставилась на своего преподавателя, как бы прося объяснений этому порыву вселенской любви. Ребенок лишь глупо хихикал, загадочно прищурившись и глядя то на меня, то на Джимми. Мужчина лишь развел руки в стороны, мол, извините. Отойдя от шока, я легонько улыбнулась и опомнилась, подскочив на ноги. — Мелкий, конфету будешь? — ощупав свои карманы, спросила я. Паренек с готовностью кивнул, выставив ладошку перед собой. — Вот ведь, а, — усмехнувшись, я насыпала ему щедрую горстку сладостей. — Спасибо, — Тед благодарно улыбнулся и бросился прочь, спустя несколько секунд из самой глуби квартиры раздалось: - Мам, хочешь конфету?! — Мам?! — от неожиданности чуть не поперхнувшись злосчастным лакомством, опешила я и принялась кашлять. — Саманта здесь?! — Тише ты, — Джимми выскочил на лестничную площадку и, оказавшись сзади, легонько хлопнул меня по спине, помогая прокашляться. – Да, здесь, они с Тедом уже час назад приехали. — Мне лучше идти, — между судорожными всхлипами прохрипела я, продолжая надрываться, чуть ли не согнувшись пополам. — Ну, как же ты так умудрилась, — сочувственно сказал Джимми, продолжая теперь уже поглаживать меня по спине. — Успокоилась? — Д-да, — запинаясь, выдавила из себя я, когда невидимое надоедливое перышко вновь защекотало мое горло, — вот дерьмо. — Рот с мылом промою, — предупредил учитель и осекся. — Джимми, я же просила не давать ему конфет! — показавшись в прихожей, гневно выкрикнула Саманта. — Его же потом обсыпает так, что мама не горюй! Заметив меня, девушка застыла в одном положении, упершись руками в бока. Мне неожиданно захотелось провалиться сквозь землю и никогда не попадаться ей на глаза. Я резко дернулась, и Джимми схватил меня за руку, больно стиснув запястье. Заметив, как я поежилась, мужчина молча ослабил хватку, испытующе взглянув на свою родную сестру. Выбежавший следом за мамой Тед замолчал, явно озадаченный внезапной тишиной, режущей слух похуже, чем остро наточенный нож бумагу. В голове непроизвольно воспроизвелся скрежет лезвия о стекло, и я нервно вздрогнула. Саманта ослепляла всем своим великолепием. Если красота Амелии была вычурной и неестественной, то сестру Джимми природа наградила самыми наилучшими качествами, и в особом гриме она не нуждалась — разве только выделить и без того бросающиеся в глаза достоинства. Длинные светлые волосы водопадом спадали на плечи, обрамляя и без того изящную шею и прекрасное лицо. Голубые глаза, но все же не такие фантастически яркие, как у ее брата, метали ледяные молнии. Казалось, она как чайничек, вот-вот взвизгнет и запищит тоненьким голоском, из ушей повалит пар, а перекошенное от злости лицо побагровеет еще больше. Какого дьявола я дала Теду конфеты? Она и без этого была от меня не в восторге, а теперь уж и подавно. Тед тихонько присвистнул, за что получил от великодушной матери хилый подзатыльник. Надо же, смышленый мальчишка, понял, что мы не просто так тут замерли в безмолвии, обмениваясь многозначительными взглядами. Джимми развернул меня к себе, и я лицом уткнулась ему в плечо, все еще продолжая содрогаться под волнами кашля, оставившим меня всего лишь на несколько секунд, давая возможность восхититься состоявшейся женщиной, на фоне которой я казалась ничего не значащей пустышкой. — Она знает, — прошептал мне он на ушко под пристальным взглядом своей близкой родственницы. — Прости, я забыл тебе рассказать. Женщина неопределенно топнула ногой и удалилась обратно, прихватив своего сынишку за шкирку. Боже, бедный мальчуган, его наверное дома похуже, чем в армии гоняют. От этой дамочки так и веет царственной независимостью и непокорностью, уж с чем-чем, а с дисциплиной в ее пристанище все в порядке, в этом я уверена. — Она меня сейчас убьет, — наконец откашлявшись, захныкала я. — Джимми, она так смотрела на меня. — Она на всех так смотрит, — успокоил меня Джимми, ласково поцеловав в макушку. — Она уже четыре раза разводилась. Никто ее не выдерживает, — помолчав, он признался: — Даже я ее порой побаиваюсь. Тепло его тела действовало лучшей любой утехи. Все такое же доверительное и до чертиков убаюкивающее. С ним я действительно чувствовала себя в безопасности. Казалось, если эти руки сцепятся в замок на моей талии — их не разомкнешь, пока их обладателю не будет угодно. Под ложечкой засосало, и вскоре я расслабилась, нагло обмякнув в его руках. Саманта чем-то загремела, опрокинув то ли кастрюлю, то ли поднос, но даже ежу было понятно, что этим самым она демонстрирует свое недовольство и призывает брата вернуться в дом, пока она не разнесла и не подожгла его. Тед заливисто хохотал, звуки посуды заглушала задорная музыка диснеевских мультиков, которую обычно пускали в занимательной погоне персонажей друг за другом. Женщину беспечность ребенка явно раздражала, и я даже немного побаивалась за мальчика. — В их семье в спорах всегда побеждает Тед, — словно покопавшись у меня в голове, тихо сказал Джимми. — Она просто млеет от его взгляда, это так странно. — Ничего странного, — не согласилась я, — он же ее сын. — Хватит там стоять! — не выдержала женщина, преднамеренно уронив еще что-то. — Идите сюда! Два подростка перед родителями, честно слово! Бегом, говорю! — Что-то мне совсем не нравится эта идея, — опасливо зажавшись, пропищала я. — Мне как-то тоже, — рассмеявшись, Джимми приподнял меня за подбородок и поцеловал. Не проронив ни слова, я послушно поплелась в гостиную, подстегиваемая неоднозначными смешками Джимми, шедшего сзади и придерживающего меня за руку. Свободной рукой я держалась за живот. После долгожданного поцелуя внутри все сетовало, уши будто ватой заложили, а больная нога заныла в самый неподходящий момент. Войдя в зал, я тут же развернулась и уткнулась в Джимми, который мужественно закрыл проход собой, изловчившись при этом не выпускать моей руки. — Тед, иди в спальню, — приказала Саманта, расположившись на кресле, где лежал мой плед. — Вкусные конфеты, — заметив меня, раскрасневшуюся и растерянную, упершуюся ненавистным взглядом в Джимми, ободряюще сказал Тед. — Иди уже отсюда, — подогнала его мать. — Лина, хватит, — взмолился мужчина, — она тебя не съест. — Эй, я еще здесь, — щелкнув пальцем, чтобы привлечь внимание, поспешила перебить нас Саманта, — обсуждать меня можете во время моего отсутствия. Я даже на секунду задумалась над тем, чтобы притвориться, что потеряла сознание. Плюхнулась в обморок от страха — нет никаких проблем. Все внутри скрутило в тугой узел, точно я собиралась прыгнуть с бортика в ледяную воду после нескольких часов, проведенных на палящем солнце. Потоптавшись на месте несколько секунд, я поняла, что выхода нет в прямом смысле. Обнадеживающе улыбаясь, Джимми по-прежнему поглаживал костяшки моих пальцев. Зажмурившись, я неуверенно улыбнулась и обернулась к Саманте. Ладно, если что — Джимми подстрахует. По крайней мере расправы надо мной в собственном доме уж точно не допустит, а это уже что-то. Рухнув на кресло напротив сестры моего возлюбленного, я чуть не расплакалась. Уж лучше бы Амелия, честно слово. Это какая-то проверка на прочность. Я еще после утренней картины не отошла, а тут такие вещи. Господи, почему все беды обрушиваются на меня в один день? Джимми опустился на подлокотник, украдкой зевнув и обернувшись к нам. Тишина давила снаружи и изнутри. Казалось, каждая неосязаемая пылинка, витающая в воздухе, плавно опускалась на кофейный столик, и я слышала мерный рокот ее приземления. В ушах неожиданно зазвенело, и я растворилась в этом противном оглушительном звоне. От всей неловкости ситуации оторопел даже Тед, высунувшийся из-за угла и увлеченно разглядывающий нас. — Я так больше не могу, — наконец выдала Саманта. — Мы же тут сейчас от напряжения все описаемся. И я ни с того ни с сего рассмеялась. И Джимми тоже нерешительно хохотнул, пряча глаза. И в конце концов женщина тоже неловко улыбнулась, поджав губы. — Пойду, чайник поставлю, а потом выслушаю вашу общую версию происходящего, — подытожила Саманта и обратилась к Джимми: — Милый, тебе придется купить новый сервиз. Джимми привстал и, сделав несколько шагов, тяжело вздохнул — пол украшал настоящий витраж из битой посуды, переливающейся в солнечном свете, скользящем по паркету.