Не нужно со мной на Вы

Вы даже представить себе не можете, через сколько усилий и препираний я прошла, когда писала все это! Я старалась сделать акцент на новых чувствах, на том, что он больше не боится говорить ей открыто о своих ощущениях и признаётся в этом. Я старалась свести пошлость, присущую всем сценам сексуального характера, до минимума. Я писала и удаляла это, потом восстанавливала, потом переписывала, потом вообще чуть ли не удалиться хотела с этого сайта, боясь не оправдать ваших желаний. Мне очень стыдно за то, что продолжения не было больше месяца, эта глава правда далась мне очень и очень нелегко. Я понимаю, вы ждали не этого, простите меня, пожалуйста, что не смогла угодить вам, но я всегда планировала именно такую постельную сцену. Понимаю, в некоторых местах я переборщила с эпитетами, а в некоторых это выглядит тупо и как инструкция, но я ничего не могу с собой поделать. Я правда каждый день уделяла этому минимум два часа, но первый месяц лета выдался очень насыщенным, и у меня почти не было времени, чтобы написать главу. Еще раз прошу прощения, если вам не понравится и если не оправдала ваших ожиданий. Я выкладываю эту главу в страхе и буду очень признательна, что вы скажите мне все прямо и поможете усовершенствовать ее. Жду ваших отзывов, сейчас мне действительно важно знать, понравилось вам или нет. С уважением, я. - Я думала, что все пройдет гораздо хуже, - честно призналась я, в неярком кухонном свете разглядывая ядовитые капельки моющего средства на вазочке из-под печенья. - Куда уж хуже, - горько усмехнулся Джимми, прислонившись к кухонной тумбе и лениво потирая чистую белоснежную тарелку. - Если ты о том, что я ошпарила тебя, то я случайно, - залившись густым румянцем, еле слышно пробормотала я, поджав губы и уткнувшись в раковину, набитую посудой. Откуда здесь столько посуды после мирного чаепития? Ну, мирным его не назовешь. Во-первых, Тед носился как ужаленный и перемазал все тарелки тортом, который покоился на полках холодильника Джимми с тех пор, как ему пришлось пересилить себя и выползти на улицу, подгоняемым возмущенными возгласами Саманты. Женщина смягчилась, когда ее сынок, состроив щенячьи глазки, стал выпрашивать хоть что-нибудь сладкое (свои многострадальные конфеты я благоразумно припрятала, чтобы не провоцировать мать Теда). Многозначительная театральная пауза, сложившаяся во время отсутствия Джимми, снова напомнила мне о том, что мне здесь не рады. Сестра Джимми пыталась быть дружелюбной, задавала какие-то бессмысленные вопросы, напоминая мне мою мать, которая с таким же неловким неумением расспрашивала меня о жизни по дороге в больницу. Саманте можно было сделать скидку на то, что мои отношения с ее братом в обществе не очень-то жалуют, да и она для меня абсолютно чужая, ничем не обязанная и не обремененная женщина, но вот моя родная мать? Вскоре Джимми с видом каторжного мученика вернулся в квартиру со сладким, разделся и водрузил его подальше от глаз Теда, который тут же порозовел от внезапно нахлынувшего возбуждения перед перспективой от души наесться. К тому моменту я тоже раскраснелась от напряжения и с готовностью уткнулась в плечо мужчины, севшего на подлокотник кресла, на котором я сидела, точно только и ждала, когда он придет и заберет меня от этой требовательной женщины, в глазах которой укора было невыразимо много, и был он острым и непозволительным. Весь день я что-то роняла и нелепо закатывала глаза, трагически вздыхая и бормоча, что все уберу. Клянусь, на меня, наверное, смотреть было тоскливо, насколько жалкой я выглядела на фоне Саманты, которая, естественно, заметила мою неуклюжесть и вздорность. Вздорность проявлялась в том, что я не забывала чертыхаться как проклятая. Думаю, Джимми было стыдно за меня. Сперва он старался хоть как-то разрядить обстановку, то и дело пытаясь перевести разговор в другое русло, не касающееся нас, но Саманта с невыразимым бараньим упорством беспардонно перла против течения, не упуская не единой возможности поинтересоваться, серьезно ли все у нас. В этот самый момент начинались многозначительные переглядывания, многообещающее мычание и обнадеживающие неуместные кивания двух подростков, застуканных за непристойным занятием. После нескольких часов невыносимой словесной пытки Саманта все же покинула нас. В прихожей, пока она укутывала Теда в джинсовую куртку, присев перед ним на корточки, мальчик тянул свои ручонки ко мне, переминавшейся с ноги на ногу и стыдливо прячущей глаза. Если бы не Джимми, которому было не менее неловко, я бы расплакалась. Закончив с посудой и еще раз извинившись за то, что облила его своим чаем, я стояла у дверей ванной комнаты и ждала, пока он переоденется. Сложив руки на груди и притопывая ногой, я кусала губы и смотрела прямо перед собой. Мне даже на секунду показалось, что Саманта на то и рассчитывала, чтобы ввести нас в это затруднительное положение. Теперь вместо того чтобы наслаждаться совместным весенним вечером каждый думал о своем. - Иди сюда, - позвал Джимми. Я приоткрыла дверь и без задней мысли зашла в ванную, по-прежнему зависая и не обращая внимания на мужчину, который опустился на краешек тумбы и смотрел на меня в упор. - Нам нужно поговорить, - начал он, - уже два месяца как. Еще тогда, когда я уезжал, ты вышла на балкон. Ты обещала, что мы поговорим потом, но мы так и не поговорили. И я места себе не нахожу. И ты избегаешь этого разговора, ты даже в чувствах, когда кричала, не могла сказать мне об этом. А я все вижу и все понимаю. Саманта, браво, ты добилась своего! О боже, неужели он меня бросит? Нет, я даже думать об этом не хочу. Никогда, ни за что, ни за какие деньги я не отпущу его от себя, ни на шаг, ни на секундочку. Вцеплюсь в него мертвой хваткой. Не бывать ничему подобному. Это абсурд, невозможное, я не могу представить свою жизнь без него. Пусть это привязанность, а слова о любви можно назвать подростковым помешательством или старомодной привычкой, но я не смогу без него. - Что ты видишь? – побледнев от волнения, пропищала я, подойдя к нему и опершись руками по обе стороны ванной тумбы. - То, о чем ты умалчиваешь, - резко притянув меня к себе за талию, уклончиво ответил он. И я, окончательно растерявшись, решила окончить разговор о своих скрытных чувствах и желаниях так, как нормальные люди оканчивают ненавистные всем минутные ссоры. Обхватив его шею руками, я тут же подалась вперед, прижав его к несчастной тумбе сильнее, чем предполагала. Это было что-то типа выброса адреналина, перепугавшись за наши отношения, я надумала решить проблему старым добрым способом. Широко распахнув глаза и взглянув на него, слегка отрешенного после моего неоднозначного жеста, я привстала на носочки и, довольно зажмурившись от предвкушения, поцеловала его. Нет, он, конечно, по-прежнему будет со мной, потому что целует так же жадно и трепетно. Когда предстал выбор между его сладкими желанными губами и воздухом, казавшимся малозначимым в тот чудесный момент, я даже задумалась, не желая отрываться от мужчины. О каком жалком воздухе может идти речь, когда здесь мне так тепло, даже горячо? Кто вообще придумал эту глупость – дышать? Все же не желая скончаться от недостатка кислорода во время поцелуя, особенно в этот момент (а это была бы поистине прекрасная смерть), я в буквальном смысле оторвалась от Джимми и глубоко и порывисто вздохнула, настолько громко, что мне стало неловко, и я привычно для себя покраснела. Водрузив руки на его крепкие плечи и успокоив себя, я вновь поцеловала его, но уже более сдержанно и спокойно. Видимо в тот раз на меня нашел страх остаться одной, потому что в девяносто процентов случаев фраза «нам нужно поговорить» ничего хорошего за собой не несет. Но после поцелуя я поняла, что если он и охладел, то эта перемена совсем не значительная. Но все же я до последнего боялась, что то «о чем я умалчиваю» совершенно ему не по душе. В некоторых, безусловно, странных и запутанных отношениях признание в любви одного человека другому может все только окончательно испортить. И поэтому я буду упорно молчать до конца дней своих, лишь бы не нарушить то, что так старательно и мучительно долго собиралось по крупицам. - Почему все люди как люди, а я влюбился в свою ученицу? – заведя руки мне за спину и лениво поглаживая мои запястья, тихо на выдохе спросил он. Я уже собиралась было ответить, что такова его многострадальная изменчивая судьба, как до меня дошел весь смысл столь значимых слов. Видимо, я как-то выдала себя, может зрачки расширились или щеки побагровели так, что в плохо освещенной ванной это было заметно, но теперь очередь исправлять ситуацию перешла к нему. Сообразив, что в сердцах ляпнул лишнего, мужчина наклонился и поцеловал меня. О Боже! Влюбился! Быть такого не может! Я была бы рада раствориться в этой бесконечной щадящей нежности, но шок от услышанного затмевал все. Высвободившись и упершись руками в грудь мужчины, я с горем пополам оттолкнула его и, растерявшись, тупо вперилась в него взглядом. Возможно я слишком требовательна и стоит забыть эту сладкую ложь, сказанную во имя того, чтобы скрасить удовольствие, но я не хочу забывать! - Что ты сказал? – требовательно отстранившись и «перекрыв» доступ к своим губам, пробурчала я, боясь, что ослышалась. - Я сказал, что люблю тебя, - подтвердив мои догадки, тихо сказал он и снова притянул меня к себе, - но теперь ты забудешь об этой глупости, потому что я не хотел бы признаваться тебе в этом ванной после того, как ты облила меня кипятком. Честно? Я вот это все совсем не так представляла. Да, признаюсь, я днями и ночами представляла, как Джимми признается мне в любви первым. Я засыпала с мыслью о том, что в один прекрасный день услышу эту поистине божественную фразу из его уст. В голове вечным сладким звоном разливался его тихий хрипловатые голос, и я держала все в себе, но теперь... - Я, черт, тоже… тебя… очень… господи, стыд-то какой! Нет, совсем-совсем не так. Хотя, внезапно мне показалось, что по сравнению с этим нелепым признанием все фильмы о любви – пустышки. С букетом роз, на одном колене, в ресторане или в постели – это все совсем не искреннее. Искренне сейчас, когда он стоит в незастегнутой рубашке, немного сердитый, придерживая меня за талию, чтобы я не пыталась скрыться от такой прямоты. Искренне сейчас, когда он тепло улыбается и не пытается опошлить все какими-то банальностями типа вечного влечения и несбыточных обещаний. Сейчас, когда я разрыдалась. - Господи, я очень сильно люблю тебя, Джимми, - всхлипывая и утирая слезы счастья, еле слышно просипела я. – Я очень-очень тебя люблю, хороший мой. Прости меня, пожалуйста, за все. Я такая дура была, мне так стыдно. Я так Саманту боялась, я все испортила, я такая глупая. Это будет звучать грубо и вульгарно, но я, наверное, во время секса тоже расплачусь. Ну нельзя же быть такой тряпкой, честно слово! Рассмеявшись над такой непристойной догадкой и введя тем самым в ступор Джимми, я часто-часто заморгала, глядя в потолок. Бедный мужчина с ума, наверное, сходит, потому что я сейчас стою перед ним со слезами на глазах и абсолютно не в тему хохочу. - Помочь тебе? – Успокоившись, я ладошкой разгладила мятую ткань его клетчатой рубашки и взглянула на него снизу вверх. – Сними рубашку. - У меня та мокрая, - предупредил он, - благодаря тебе. Я смутилась, отстранилась и подождала, пока Джимми избавиться от злосчастной рубашки. С видом отчаянной домохозяйки критически осмотрев ее, я решила, что она может и подождать. - Знаешь, у тебя тоже толстовка помялась, - хитро прищурившись, как бы невзначай подметил он, окинув меня быстрым оценивающим взглядом. Благо в этот раз до меня быстро дошло, что он подразумевает под этой двусмысленной на данный момент фразой, и я даже насторожилась, не принял ли он на душу во время нашей беседы с Самантой, чтобы успокоиться. Потому что такие намеки он мог делать только во время легкого алкогольного опьянения, особенно после того случая, как я праведном гневе закатила скандал по поводу того, что чувствую себя грязной и опороченной. Взглянув вниз и убедившись, что толстовка у меня совсем не мятая, я покраснела. Что на него, черт возьми, нашло? Я понимаю, что признание могло вскружить мне голову, но он взрослый умный мужчина, слышавший за всю свою жизнь более откровенные и многозначащие слова. Может, он сказал мне это лишь затем, чтобы уложить в постель? Нет, это на него совсем не похоже. У него была масса времени для этого, а о возможностях я вообще молчу. - Не мятая же, - не на шутку перепугавшись, выдавила из себя я. - Со стороны лучше видно. - Заговорщицки подмигнув мне и впервые в жизни не оробев и не побоявшись, Джимми преодолел преграду в виде грубой ткани толстовки и, задрав ее, огладил мою спину. Теплые шершавые ладони заскользили вдоль лопаток, растирая кожу, стремительно покрывающуюся мурашками. Пискнув и громко вздохнув, я набрала в легкие побольше воздуха и, заворожено глядя на него, сама потянулась к полам толстовки. Эти голубые глаза в буквальном смысле гипнотизировали, одурманивали и убаюкивали мой разум. Заволоченные невидимой пеленой желания, они блестели в приглушенном теплом свете, и я невольно залюбовалась. - Я тебя очень, - прошептал мне на ухо Джимми, опаляя шею горячим дыханием, и я невольно сжалась, а по телу прошлась мелкая резкая дрожь, пробравшая до костей. Дьявол, нельзя быть таким притягательным! О чем я только думала, когда попросила его раздеться? Неужели как раз об этом? Нет, я с самыми благими намерениями хотела всего лишь погладить его рубашку. А что самое ужасное? То, что я ничего не могу с собой поделать. Как же он ласково произносит эти слова, в таком-то подвешенном состоянии это настоящий подвиг. Как же приятно слышать все это, как же я долго ждала этого момента, и сама вот-вот испорчу его. Его голос – самый лучший голос на свете. Я часами готова слушать все, что он говорит. - Скажи еще что-нибудь, - зажмурившись и дрожащими губами прикоснувшись к его щеке, выдохнула я, затерявшись где-то между реальностью и мыслями о долгожданном блаженном продолжении, - я тебя умоляю, что хочешь, что угодно. Если бы я была выпившая, я бы сказала, что мне больше нельзя наливать, потому что меня конкретно понесло в какие-то непроглядные дебри. Но раз уж я здесь и не принимала ничего крепче чая… в таком случае, меня больше не целовать. - Что хочу? – усмехнулся он, наслаждаясь моей покорностью и готовностью, продолжая издеваться над моей неподготовленной к таким вещам кожей, - тебя хочу. О, господи! У меня сейчас обязательно вырвется какой-нибудь стон, и он окончательно убедится в том, что я вот-вот сознание потеряю от удовольствия. Еще лучше, если сейчас Саманта вернется в квартиру вместе с Тедом, сказав, что забыла ключи. Вот зрелище перед бедным мальчишкой предстанет, это же психологическая травма на всю жизнь. Но если Джимми сейчас не прекратит мучить меня своей мнимой услужливостью и осторожностью, то я заполучу точно такую же. Кажется, мое сердце пропустило несколько столь мне необходимых ударов, когда он поймал губами мои мимолетные поцелуи. Это даже не поцелуи - быстрые мазки от одного участка кожи к другому, потому что я как припадочная начинаю задыхаться и прерываться каждые пять секунд на то, чтобы глотнуть горячего воздуха, который уже обжигал пересохшее горло, словно туда щедрую горстку песка насыпали, чтобы посмотреть, как я буду выкручиваться. Осознание того, что сейчас обязательно кто-нибудь позвонит, стискивало меня в свои ледяные объятья крепче, чем Джимми. Но даже этот мерзкий холод не мешал развиваться жару. Словно вместо крови по венам кто-то запустил горячую лаву. То один, то другой участок тела неимоверно вспыхивал, и мне казалось, что я вот-вот вспыхну сама. Перестав вычерчивать на моей спине одному ему известные символы, Джимми ухитрился распустить мой растрепанный хвост. Приложив максимум усилий, чтобы вырваться, я мигом сбросила с себя «мятую» толстовку и тут же прижалась к нему всем телом, желая разделить жар на двоих. В аду и то, наверное, климат получше, чем в этой ванной комнате, ведь в какой-то момент мне показалось, что я обожглась об его горячую кожу, покрывшуюся испариной. Откинув голову назад и ноготками впившись в его смуглую кожу, я до крови закусила губу, лишь бы не сорваться на тихий многозначительный стон. Мне почему-то ужасно хотелось вскрикнуть, казалось, что если я дам волю эмоциям, то станет еще приятнее. Но стоило мне расслабиться, как теплые губы тут же припали к моей шее, щедро обсыпая ее разжигающими поцелуями. Найдя в себе силы и простонав что-то типа «ну не в ванной же», я обхватила шею мужчины руками и настойчиво потянула его на себя. Мне за такое упорство и самоконтроль памятник нужно воздвигнуть, не меньше. Поддавшись на мои уловки и уговоры, преподаватель крепко сжал мою талию, а я в свою очередь легко подпрыгнула и обхватила его бедра ногами. Что-то мне подсказывало, что до спальни мы не дойдем, потому что уже на выходе из ванной комнаты Джимми прижал меня к стене и снова принялся с диким и даже пугающим остервенением прикасаться ко мне. Рвано целуя ключицы и шею, переходя на грудь, он всласть отыгрывался на мне, демонстрируя весь свой опыт, приобретенный с годами. А я же только кусала губы и поднимала глаза к потолку, как кукла хлопая ресницами и пытаясь прямо здесь не взорваться от такого неописуемого наслаждения. Я неловко ерзала, стараясь не сползти вниз по холодной стене и, прекратив измываться над своими искусанными губами, принялась требовательно царапать его влажную кожу, настаивая, чтобы меня перенесли в более подходящее для таких занятий место и прекратили пытать, недвусмысленно прижав к стене. Конечно, я вряд ли могла причинить ему боль, это же не эротические фильмы, где девушка до крови раздирает спину своего партнера в безумном страстном порыве, но на кое-что я тоже была способна. - Прекрати, - прикусывая мочку моего уха, тяжело выдохнул он, - прекрати, я сказал. Он решил меня в стену вжать что ли? Расстояние между нами сократилось до минимума, если такое вообще существовало, я хотела быть ближе, но отчетливо видела, что ближе быть уже не может. Может, но вот так сближаться, прижавшись к стене, я не хочу. Хотя, если еще несколько минут он вот таким бесчестным способом будет добиваться моей покорности, я буду готова на что угодно. Нам все же удалось добраться до спальни, при этом обтерев все стены в доме, потому что меня словно невидимым грубым потоком отшвыривало то к одной двери, то к другой. Благо ни одна из них не была открыта и мы не ввалились в комнату, разгромив все, что только было можно. Досталось даже моему любимому книжному стеллажу, это было уже настоящее осквернение литературы. По дороге преподаватель ухитрился стянуть с меня бюстгальтер и отшвырнуть его куда-то в сторону, на пол, чему я не предала особого значения. Оттянув донельзя момент, когда я приму горизонтальное положение, Джимми все же умудрился втиснуться в щель двери, ведущей в спальню. Как он себе не расшиб чего, ведь перед глазами была только я, вся красная от возбуждения. Пот струился по вискам, волосы прилипали к лицу, потрескавшиеся губы распухли, а трещинки наполнились красными капельками соленой крови. Страшно хотелось пить, точно я неделю скиталась по пустыням от кактуса к кактусу, в надежде удовлетворить свою жажду. Но вот жажда большей близости брала вверх над всеми желаниями. Наконец впечатав меня в заправленную кровать с такой силой, что та прогнулась и неестественно глухо скрипнула, Джимми проворно расправился с замком и ремнем на своих джинсах. А я даже смотреть в ту сторону отказывалась, все еще вспыхивая как лампочка от одной мысли о том, что сейчас и меня оставят без низа. В этих беспорядочных прикосновениях и ощущениях я находила место тому, чтобы повозмущаться, но не мне сейчас в моем положении толковать о правилах и устоях. О боже, мне же семнадцать только. А ему тридцать, он уже взрослый состоявшийся мужчина, к тому же еще и мой преподаватель. Проснулась она, когда уже распласталась на кровати и мнет под собой одеяло, цепляясь за выступающие на ткани складки, опомнилась! И почему я зарделась при мысли о том, что он мой учитель? Боже, я, оказывается, такая ущербная. Зажмурившись и подмяв под себя одну из жестких подушек, я услышала характерный шорох ткани и лязганье замка и пряжки на ремне. Кровать вновь еле слышно скрипнула, и я почувствовала, как поцеловав мои губы, Джимми слабо сжал мои скулы, до жути эротичным голосом прошептав «посмотри на меня». Набравшись смелости и неуверенно распахнув глаза, я взглянула на мужчину, который склонился надо мной, разглядывая мое лицо. Заискивающе прищурившись, я облизнула губы, на мгновение растерявшись и позволив ему взять все в свои руки. Проведя шершавыми ладонями вдоль моего живота, заставляя инстинктивно вжимать его, мужчина остановился на линии моих несчастных джинс. Я побоялась даже пикнуть, просто глупо свела ноги и, исподлобья взглянув на него, замотала головой. В жизни ничего несуразней не вытворяла, клянусь! Вскинув брови и в какой-то мере насмешливо улыбнувшись, мужчина пошел против моей воли и, ловко расстегнув молнию и пуговку, поддел джинсы вместе с тканью нижнего белья, потянув их на себя. Я взвизгнула скорее от неожиданности, чем от резкого движения, которым он избавил меня от лишних деталей гардероба. Я бы вскочила, если бы не Джимми, который откинул в сторону мои джинсы и вновь наклонился, одной рукой упершись мне в плечо, тем самым вынуждая не дергаться. Слава богу, в комнате было достаточно темно, а я все еще боялась опустить глаза. Полумрак расслаблял, и Джимми постепенно ослабил хватку, медленно убрав руку. Беспомощно прикрыв глаза и устроив свои руки на его плечах, я слегка приподнялась и поцеловала его, теряясь в догадках и предположениях. Люди повсеместно трещат, что это больно. Об этом я задумалась только сейчас, оставшись без одежды. Заправив мне волосы за ухо, что в данный момент выглядело весьма цинично, Джимми переместился с губ на грудь, оставляя за собой влажную дорожку поцелуев. Томно вздыхая и сдержанно всхлипывая, я выгнулась в спине, подаваясь навстречу его горячим губам. Низ живота жгло и тянуло, это чувство было мне не столь хорошо знакомо, но я и без этого могла дать точное определение своим желаниям. Предаваясь позыву вскрикнуть, я запустила руки в темные волосы мужчины и начала нервно перебирать прядки, сдерживаясь из последних сил. В итоге я от нетерпения больно оцарапала сама себя, все же не сдержавшись и сорвавшись на тонкий писк. Взглянув на меня сверху вниз и ухмыльнувшись, он приподнялся на локтях и, подобравшись ко мне поближе, провел языком по ложбинке между грудей. По телу прошелся настоящий разряд тока, и даже не от неопределенных вязких ощущений, в которых я так бесстыдно погрязла, а от самого зрелища. Сжав покрывало в руке с такой силой, что костяшки пальцев побелели, я не выдержала, задрала голову к потолку и застонала, что было сил. Видимо, этого учитель и добивался, потому что в следующую секунду он уже огладил внутреннюю сторону моего бедра и настойчиво развел мои ноги в стороны. Устроившись между ними, Джимми осторожно провел рукой по моей щеке, спускаясь к шее и прошептав, что будет предельно осторожен. Я уже готова была пойти на что угодно, лишь бы не ощущать этот жар. Все тело болело, ломило, мне хотелось большего, пусть и ценой сильной боли. Оно того стоит, я знаю. Бабочки в животе теперь для меня понятие глупое, ничего не значащее. По сравнение с тем, что я ощущаю сейчас – все остальное детский лепет. Хотелось отчаянно выть, накричать на него, что перестал бездействовать, пожирать меня взглядом, но я лишь настырно ерзала и постанывала, изнемождая себя. В ушах звенело, бешеный стук сердца упорно разливался в голове, мне казалось, что у меня из глаз вот-вот посыплются искры. Все же сжалившись и налюбовавшись мной, Джимми в последний раз поцеловал меня и, бесшумно выдохнув, резко вошел в меня, тут же вцепившись руками мне в талию с такой силой, что завтра на этом месте, наверное, проявятся синяки. Резкая боль молниеносно пронзила каждый уголочек тела. Из глаз брызнули слезы, и мне стало стыдно – этого я совсем не ожидала. Наклонившись ко мне и поцеловав мокрую соленую дорожку, Джимми сделал еще одно движение. Я не чувствовала ничего, кроме боли. Она затмевала все ощущения, всю нежность, с какой он старался уверить меня, что сейчас боль пройдет и на смену ей придет наслаждение, о котором пишут в книгах. Я не слушала его, я лишь растворялась в этой жгучей нещадной боли. Джимми казался мне грубым, неотесанным, слишком резким и эгоистичным. Слова застряли в горле, я беспомощно скользила руками по его крепкой напряженной спине, стараясь уцепиться хоть за что-то. Ослепительные вспышки в голове, оглушительные, слишком яркие и быстрые, чтобы уловить хоть одну из них. - Я люблю тебя, тише, - прошептал он, упершись руками в изголовье кровати и стараясь не навалиться на меня, - нет, только не это, не надо. Какого черта ты разговариваешь со мной?! Я поняла, что слезы – занятие бессмысленное, нелепое и напрасное, но глаза по-прежнему невыразимо жгло, и я не могла сдержаться, чтобы вновь не заморгать. Наконец я окончательно успокоилась и прохрипела что-то вроде того, что мне лучше и это было глупо с моей стороны. Еще один несильный толчок и я снова жалко взвизгнула, коря себя за излишнюю театральность и чувствительность. Боже, как же в этой комнате жарко. Бездумно вскинув голову от очередного, на мой взгляд, грубого проникновения, я издала протяжный стон и наконец ощутила что-то, по своей совокупности отличающееся от боли. За последние несколько мучительно долгих минут я уже и забыла, что это значит – не чувствовать боль. Жарко, мокро, быстро. Теперь я почувствовала жар, который забурлил в венах. Это напоминало керосин, а любое малейшее прикосновение было подобно чирканью спички или зажигалки. Постепенно, медленно и мучительно я начала ощущать, изумленно распахивая глаза и загораясь еще сильнее. Не сказать, что я умирала от удовольствия, но теперь это хотя бы не смахивало на пытку. В полумраке и неясном свете я видела капельки потом, проступившие на его тяжело вздымающейся груди. Я выдавила из себя вымученную улыбку, понимая, что мужчина здесь тоже особо не расслабляется, видя, как я стремлюсь уйти от всего этого, вырваться из его объятий. С горем пополам едва приподнявшись, я поцеловала его, думая о том, что у меня соленые губы. Разрыдалась как девчонка, похлопаем стоя! Сделав еще один слабый толчок и удостоверившись, что я не намерена заливаться в новой симфонии криков, Джимми опасливо опустил руки мне на коленки, вновь настойчиво разводя мои ноги в стороны и шепча, чтобы я «черт возьми, перестала зажиматься». Вместо того чтобы любезно выполнить его просьбу я неожиданно для самой себя обхватила его талию ногами и впервые сама подалась вперед. Джимми удивленно взглянул на меня, а я начала ощущать гораздо большее и мне абсолютно не хотелось тратить наше драгоценное время на безмолвные переглядывания. Я слегка приподнялась, вынуждая учителя переместить свои руки с бедер на талию, чтобы придержать меня и избавить от падения на мягкую кровать. Почти не ощущая под собой ткани, я выгнулась в спине, слабо целуя Джимми, который успел войти во вкус, обнаружив, что я перестала разрываться от резкой боли. Еще несколько несильных движений, и я почувствовала, как наполняюсь сладкой протяжной болью. В голову словно что-то ударило, глаза лукаво заблестели, а голова закружилась. Я не могла отказать себе в удовольствии любоваться лицом Джимми, который сжимал и оттягивал мои волосы назад, заставляя вытянуть напряженную шею, покрывшуюся блестящими капельками пота. Он вздыхал так быстро и часто, резко, точно боялся, что не успеет вдоволь надышаться. Ноги свело от напряжения, и я тоже начала беспорядочно вздрагивать, не желая рухнуть обратно на кровать – все это время я цеплялась за Джимми, который так же не хотел отпускать меня, продолжая свободной рукой придерживать. Но после очередной яркой вспышки чистого блаженства я охнула, рухнув обратно. Зрелище не просто завораживало, я настырно отказывалась прикрывать глаза и получать удовольствие – пялилась на бедного мужчину, который то и дело облизывал губы и пытался задать темп, сбиваясь из-за моих всхлипов и стонов, рвавших несчастное пересохшее горло. Смакуя и осмысливая каждый звук, придавая ему особое значение и выжидая очередное желанное соприкосновение, я любовалась тем, как он пытался сдерживать себя, все еще отличаясь особой осторожностью и внимательностью. Взяв инициативу в свои нервные слабые ручонки, я быстро приподнялась и провела языком по его щеке, дергаясь как от разряда тока. Чувствуя еще одно проникновение, еще один ничтожный взрыв боли вперемешку с тягостным удовольствием, от которого коленки дрожали, а результат касаний невидимых острых иголочек давал знать о себе, срываясь с моих губ дежурным пронзительным визгом, я уже умело и привычно выгибалась, цепляясь пальцами за одеяло в беспомощной попытке сдерживать себя. - Чувствуешь, как сильно я люблю тебя? – прохрипел мужчина, пытаясь усмирить меня и практически прерывая любое мое движение, сжал мои тонкие запястье до боли и онемения. Я лишь издала гортанный стон, стараясь выдавить из себя хоть одно никчемное словечко, но буквы все отказывались складываться в слова, предпочитая соскальзывать с моих уст бессмысленным криком растянутых донельзя гласных. Недовольно захныкав, перестав чувствовать какой-либо напор, я предприимчиво заерзала, по-прежнему обвивая пояс мужчины в плотное кольцо. - Тебе так удобно? – хмыкнул он, поглаживая мою щеку и усмехаясь над моим положением. - А то как же, - подтвердила я, слабо кивнув и тоже угодливо улыбнувшись, облизывая губы. Действительно, самое время для очаровательной беседы в духе «как дела, что делаешь?». - Я люблю тебя, Хэзевэй, - наклонившись, над самым ухом сладко промурлыкал он, обжигая кожу своим рваным горячим дыханием. - Я люблю тебя, Джимми, - все же вынудив себя признаться в этом, не опошлив все оглушительными криками, с готовностью отозвалась я, довольствуясь приятной тяжестью его напряженного тела, - сильнее, чем ты думаешь. Его широкие бархатные ладони переместилась с моих запястий ниже, пальцы легко переплелись сами собой, словно трафареты наших рук специально подбирали друг для друга. Слух ласкал его трепетный голос, обещающий, что ночь будет бесконечно долгой. Возобновив движения, он с меньшим пылом припадал к моим губам, сильнее сжимал мои руки и иногда еле слышно хрипел, обычно в таких случаях стараясь приглушить свою предательскую реакцию, утопить ее в быстрых ласковых поцелуях и исчерпать свои эмоции. Я все еще старалась выгодно изловчиться и ухватить из всего этого максимум удовольствия, выгибаясь дугой и сжимая его достоинство сильнее, а он все еще боялся довести меня до финала, рассчитывая свести боль до ничтожной толики в этом безграничном обволакивающем жаре. В таком состоянии контролировать каждое свое движение было невозможно, и он сдался, ускорив темп, сменив нежность и ласку на более резкие и грубые проникновения. Мужчина все же прикрыл глаза и запрокинул голову назад, предоставив мне желанную возможность полюбоваться им, даже не догадываясь, что вся эта картина приводит меня в настоящее восторженное бешенство. Чувство наполненности не сравнится ни с чем, оно давит изнутри и сводит с ума, заставляя кровь в венах кипеть. В тот момент мне лишь казалось, что он создан для меня, а я для него, но вскоре философствования и раздумья отошли на второй план. Я слишком эмоциональная, это уж точно. Мне проще сейчас разодрать себе глотку, надорваться и потом несколько дней сипеть, чем воздержаться от очередного «ох», стремительно перерастающего в требовательный благодарный стон. Движения становились более быстрыми, слова более пошлыми, а вздохи более резкими и многозначительными. Когда Джимми сбавлял темп, я находила это настоящим наглым издевательством, но он тут же принимался вбиваться в меня с удвоенной силой, из последнего контролируя себя и свой сдержанный подход к этому греховному занятию. Почувствовав, что до финала осталось какая-то пара-тройка лишних движений, я еще раз надрывно вскрикнула и грубо вцепилась в его плечи, а он взамен этому резко вошел в меня до самого упора, явно изнывая от желания отомстить за принесенный ущерб его смуглой коже. Чувствуя, как сокращаются мышцы, я вскрикнула в последний раз и стиснула зубы от сковавшей все тело блаженной судороги. Ноги ослабли, и я сама обмякла в чужих ладонях, дав волю эмоциям, наполнявшим меня. Выплеснув все чувства в слабом крике, я зажмурилась и с головой погрузилась в нирвану, все еще тяжело вздыхая и стараясь не отключиться прямо здесь и сейчас. Перед прикрытыми глазами плясали разноцветные мутные пятна, сливающиеся в единое целое, в ушах все еще звенел мой собственный крик, а руки нервно и несильно подрагивали. Я несмело приоткрыла глаза и взглянула на Джимми, который терпеливо выжидал, пока я приду в себя, оглаживая мой живот. Откинувшись на подушке и выдохнув, я сдавленно промычала, ощутив резкое грубое движение. Мужчина дернул меня на себя и, повторив этот незамысловатый жест еще несколько раз, чуть ли не вдавил меня в злосчастную кровать. Стиснув зубы и навалившись на меня всем телом, он издал еле слышный стон и восхищенно чертыхнулся, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Мне по-прежнему было трудно дышать, к тому же тихие изумленные всхлипы сдавали меня с потрохами. Жар сменился долгожданной истомой, и я впервые в жизни почувствовала себя полностью беззащитной, голой во всех смыслах и до безумия опустошенной. С горем пополам выбравшись из его настырных объятий и чуть ли не слетев с кровати, я перелегла на другой бок и лениво провела рукой вдоль одеяла, поднимаясь к изголовью и стараясь отогнуть кончик ненавистной ткани и добраться до шелковых простыней. Сдавшись на полпути и бездумно рухнув обратно, я уткнулась лицом в подушку, все еще переваривая произошедшее, прогоняя в мозгу каждое движение и вспоминая те неземные порывы. Спустя несколько минут Джимми тоже нашел в себе силы дернуться и, приобняв меня, пристроился сзади, все еще пытаясь уровнять свое дыхание. Да, ему-то этого, наверное, не хватало больше, чем мне. Глядя прямо перед собой, на шторку, слабо колышущуюся на вечернем прохладном ветерке, я ласково провела пальцем по руке мужчины и опустила веки, наслаждаясь заветным весенним холодком. После того адского жара контраст в температуре ощущался куда явственней. Перед тем, как провалиться в недолгий неспокойный сон, я еще раз напомнила Джимми о том, что люблю его. Теперь я буду признаваться ему в этом каждый божий день, без стеснения рассчитывая на взаимный желанный ответ. Это, безусловно, лучший день в моей жизни.

***

- Ты почему не спишь? – обеспокоенный моим присутствием, спросил Джимми, опустившись на стул подле барной стойки со стаканом воды в руках. - Я теперь вообще больше никогда не усну, - пробурчала я, налив себе стакан воды и залпом осушив его. – Проснулась, а во рту… я словно песок жрала. До этого по дороге на кухню я забрела в ванную и сквозь сон натянула на себя рубашку Джимми, не удосужившись застегнуть ее. Выпив еще аж два стакана, я укуталась в рубашку, прикрывая оголенное тело, и опустилась на соседний стул напротив него. Мужчина уже надел джинсы и серую футболку, которую я до этого никогда не видела. На ней была какая-то незамысловатая надпись, но я поленилась даже ознакомиться с ее содержанием. - Тебе идет, - хмыкнул он, осмотрев меня, - не считая того, что она тебе на несколько размеров больше. - А ты почему не спишь? – сонно пробормотала я, пропуская все его слова мимо ушей. - А мне спину жжет. – Обернувшись, он мигом стянул с себя футболку и продемонстрировал мне кучу мелких кривых царапинок, украшающих его плечи и лопатки. - О боже, - от удивления разинув рот, простонала я, на автомате вытянув руки перед собой и взглянув на свои ногти. – Прости. Я все же рассчитывала, что расцарапала его несчастную спину не так сильно и не так неумело. Спрятав руки и уткнувшись в пол, я пробурчала еще что-то нечленораздельное и, виновато вжав голову в плечи, стала рассматривать свои ноги. Несмотря на три стакана холодной воды мне все же не удалось утолить свою дикую жажду. Прихватив с собой графин и поцеловав Джимми, я поплелась обратно в спальню, взяв с него обещание, что он не будет долго засиживаться и последует за мной. Бог знает, о чем он сейчас думает, но меня это волнует в последнюю очередь. Зайдя в ванную еще раз и подобрав свою толстовку, я недовольно осмотрела ее и устало вздохнула – вот теперь она действительно мятая.