Не нужно со мной на Вы

Погода смилостивилась надо мной, на половине пути начал моросить дождь, и я чуть было не расплакалась от досады, но вскоре мелкие крапинки на одежде высохли, а солнце нехотя выползло на свою неизменную работу, лениво одаривая людей жалкой долей незаслуженного весеннего тепла. На улицах скопилась молодежь — последний выходной перед новой учебной неделей. Все пытались расслабиться, но каждый таскал за собой невидимый чемодан с переживаниями и опасениями насчет грядущих экзаменов. Я вернулась домой только к двенадцати часам дня, едва стояла на ногах и слегка пошатывалась из-за явной передозировки никотина. Еще по ту сторону двери мне в ноздри ударил пьянящий аромат хорошо-прожаренного мяса, и я мгновенно представила красивую расписанную тарелку, а на ней сочный кусок стейка, политый острым соусом. От предвкушения сытного обеда желудок сжался, а под ложечкой засосало. Появившись на пороге в заляпанном кетчупом фартуке, Елена изменилась в лице, увидев меня. Лучезарная улыбка сменилась вялой и обязательной, девушка поджала губы и отступила на шаг, пропуская меня через порог и зажигая свет в прихожей. Я молча разделась и уложила сумку поверх мятой толстовки, стянула кроссовки и уселась на привычный пуфик, перебирая прядку волос и глядя себе под ноги. Самообман штука противная и подлая, щеки предательски пылали адским пламенем, я не находила себе места и вела себя так, словно у меня на лбу красным маркером было выведено слово «потаскуха». Проницательный взгляд Елены я всегда сравнивала с рентгеном. И сейчас я снова ощутила на себе это нещадное сканирование, будто девушка усердно копалась в моих мозгах и выуживала самые откровенные моменты, которые мне хотелось запихнуть в самые дальние шкафы своего сознания, на самые неприметные полки, а потом захлопнуть все это и запереть на несколько надежных замков. Обычно, когда я совершу что-нибудь постыдное и ужасное, мне кажется, что все вокруг давно поставлены в известность и по-тихому насмехаются надо мной. Каждая собака обязательно в курсе моей оплошности, каждый человек в школе искоса поглядывает на меня, каждый шепчется за моей спиной. На самом деле было проще накручивать себя, чем воспринять то, что всем все равно. Никто не заботится о твоей жизни, всем наплевать. Когда ситуация достигла пика своего апогея, я не выдержала и неловко кашлянула, тухло улыбнувшись Елене. Девушка не выпускала из рук половника, а я все боялась быть огретой этим кухонным атрибутом. Из зала не доносились привычные приглушенные звуки телевизора, которые я, завтракая или обедая, в основном брала за фон. — Ты ночевала у Новака? — задала вопрос девушка, наконец требовательно сложив руки на груди и припрятав половник за спину. Стоило мне раскрыть рот, как Елена беспардонно перебила меня, махнув рукой. — Можешь не отвечать. Знаю, что у него. Я лишь пожала плечами, мол, твоя правда. Деланно закатив глаза и осуждающе цокнув, Елена скрылась на кухне, громко охнув, обнаружив, что передержала пирог в духовке. Ну вот, я со своим молчанием еще и пирог испортила. Со мной одни неудачи случаются, я с задницей фортуны уже давно на «ты». Встречаем друг друга как старых друзей — с распростертыми объятиями. Я поднялась на второй этаж и во второй раз приняла душ, надеясь отправить свое плохое настроение следом за горячей водой. Мне с такой ранимостью и праведностью пора в монашки податься. Из меня получится знатная пингвиниха, прости господи. Убрав с лица растрепанные мокрые волосы, я показалась на кухне в одном полотенце. Румянец наконец коснулся моих щек, мокрые пряди липли к оголенной спине, и озорные мурашки пробегались по телу каждый раз, когда босые ступни касались холодного линолеума. Я, наверное, должна была расхаживать в одном полотенце совсем не здесь, и довольный быть не от манящего запаха кулинарных шедевров своей сестры, а от ярких впечатлений прошлой волшебной ночи. От этой мысли сердце в груди беспокойно екнуло, тень вины вновь нависла над моей стыдливой персоной, но я лишь скрипнула ножками стула, усаживаясь за накрытый стол и расплываясь в угодливой улыбке, блаженно вдыхая божественный аромат. — Где Николь с Филом? — застучав ножом и вилкой, с набитым ртом невзначай осведомилась я, глядя на сетовавшую у раковины Елену. А я говорила, что больше никогда не смогу назвать эту женщину матерью. Пусть окружающие считают меня неблагодарной свиньей — я даже не собираюсь оправдываться перед ними. Еще до той нелицеприятной встречи со своим новым отчимом я потеряла всякий интерес к ее личной жизни. Жива, здорова, в достатке — и слава богу, большего и просить не стоило. — Николь, — не оборачиваясь ко мне и продолжая усердно тереть сковородку, хмыкнула сестра. — Они с Филом уехали еще до того, как я проснулась. От Джимми не было весточки до самого вечера, вероятно, он тоже немного призадумался над такой резкой переменой и постарался обжить новую ступень наших отношений. Весь день меня терзали сомнения, я не отходила от холодильника, накачивая себя соком и мучным, пытаясь утопить горе в шоколаде. Не такое уж это и горе, но я слишком люблю драматизировать. Я уже начинаю скучать по тем временам, когда он всего лишь подвозил меня до дома, предпочитая неизвестность колющей, режущей правде, обманывая себя и кормя меня обещаниями. Тогда мое сердце трепетало как птичка, стремясь на волю, теперь же этой свободы по горло — гуляй, сколько влезет —, а хочется обратно в клетку, там и напоют, и накормят, и спать уложат ногами к стенке, еще и одеялко поправят. Небольшой казус с Томом тоже не отставал, на своих прытких ножках мчался за тучей мыслей, красной лампочкой мигая в мозгу и напоминая о своем существовании. Для меня сейчас любой устав — простая бумажка, которую можно с пугающей уверенностью отложить на второй план, желательно в туалет. Думаю, что мне в ванной комнате с этой бумажкой сделать хочется, объяснять не стоит. С Кристен мне хочется сделать тоже самое. Схватить девушку за ее безобразные патлы и головой уткнуть в дно толчка, для надежности воспользовавшись смывом добрую пару тройку раз. И откуда во мне столько ненависти? Том как всегда во время напомнил мне о том, какой живой и шумной я когда-то была. Люди вокруг уставали от моего голоса, потому что я постоянно шутила и что-то выкрикивала, строила подлянки и ничем не отличалась от пышной свиты своей ненавистницы. Наверное, если бы я не превратилась в тихую мышку, мистер Новак попросту бы прошел мимо меня в коридоре, не удостоив и взглядом. Как бы прискорбно это ни было, из толпы я выделялась своей призрачностью и серостью. Миновав лестничный пролет, я остановилась в прихожей, обулась, схватила черную ветровку и ретировалась на свежий воздух, перепрыгивая через несколько ступенек сразу. К моему удивлению мужчина ждал меня у соседнего дома, прислонившись к капоту своей машины и изредка поглядывая на часы, даже не запоминая времени. Наблюдать со стороны за Джимми было интересно, но я не решилась заставлять его ждать и выглянула из-за чужих остриженных кустов с еще не распустившимися розами, неуверенно улыбнувшись и по-детски махнув рукой в знак приветствия. Мистер Новак сперва не заметил меня, но позже беспокойно заерзал и приподнялся, решив пойти ко мне навстречу. Решив лишний раз не испытывать судьбу-затейницу я сама бросилась к нему, уводя с глаз долой от соседских окон. Преподаватель встретил меня привычными вынужденными объятьями. Погладив меня по спине и заботливо чмокнув в макушку, Джимми слегка отстранился и заглянул в мои заплаканные глаза. — Что на этот раз? — устало выдохнул он, отпустив меня и спрятав руки в карманы своей кожаной куртки. — Мать, Елена или Фил? — Давай уедем куда-нибудь, — вслушиваясь в шелест листьев тусклых деревьев и упорно игнорируя его вопрос, сказала я. — В город, я не хочу прятаться здесь. — Ты мне так толком и не объяснила, что вчера-то произошло, — отозвался он, нехотя открывая дверь машины и жестом приглашая меня присесть. — Пришла ко мне с утра пораньше, из-за Саманты мы так и не поговорили. Ты была расстроенной. Впрочем, как и всегда. — Мы не поговорили не из-за Саманты, а из-за того, что переспали! — выпалила я дрожащим голосом, чуть ли не надорвавшись от переполнявших меня чувств. — Какого черта я вообще с тобой связалась? Этого я и боялась. Временами я просто не могу контролировать свой гнев. То же самое было и с порезами — я просто вовремя не смогла успокоиться и решила отыскать утешение в колющих предметах, получая от этого маниакальное наслаждение. Сейчас я чувствую себя полной дурой, потому что отказывалась принимать помощь со стороны. Если бы сейчас нашелся хоть один человек, которому я могла бы рассказать о том, что творится у меня на душе, поплакаться в жилетку и от кого могла получить хотя бы банальный совет, напутствие, что это временное помутнение и я не должна сдаваться, я бы легко пришла в себя. Еще вчера вечером я клялась себе, что буду говорить своему преподавателю о том, как сильно люблю его, каждый день, но теперь мне не хочется ничего, кроме как уйти в себя. Я начинаю бояться, что все вчерашние слова в мой адрес это всего лишь искусный блеф, чтобы уложить в постель. Даже сейчас со стороны Джимми не исходит ничего, кроме смятения. Нет никаких гарантий, что он говорил правду. Этот человек не может любить меня. Ему нужна женственная изысканная Амелия, он достоин такой расчетливой, хитрой, но поистине великолепной женщины. А что могу дать ему я? Вечная нервотрепка и ссоры — вот мой конек. — Я сейчас тебе скажу одну вещь, о которой ты, вероятно, не слышала доселе, — не обратив внимания на мой убитый жалостливый взгляд и бесцеремонно захлопнув дверь за мной, сквозь зубы процедил он. — Людям неприятно слышать в свой адрес такое, ясно? Ты думаешь я не жалею о том, что поддался этому минутному притяжению, когда в тот чертов день поцеловал тебя? Тебе хочется знать об этом? Я невольно разинула рот, приготовившись обрушить на своего преподавателя поток оскорблений и ответных жалоб, но, когда он в темноте сверкнул своими глазами, я лишь ссутулилась и поджала губы. Я в миллионный раз удивляюсь его секундным вспышкам гнева. Первая такая вспышка досталась мне в первый же день наших встреч, когда он зашел ко мне домой и холодным незаинтересованным тоном спросил, почему я не дождалась его. В тот день я, наверное, тоже просто испугалась чего-то нового и неизвестного, как сегодня утром. В такие моменты мои инстинкты самосохранения точно срабатывают, и я благоразумно умолкаю, решив, что лучше переждать бурю, чем оказаться в самом ее эпицентре и быть искалеченной на уровне с окружающими. Если в моменты нежности я сравниваю его глаза с теплым спокойным морем, то в моменты его гнева это, черт возьми, ледяной разбушевавшийся океан, который способен уничтожить все на своем пути. — Ребенок, мать твою. Капризный ребенок, который вечно доводит меня. Ты хуже Теда, ясно? — грубо бросил он, поворачивая ключ зажигания и даже не удостоив меня взглядом. И слава богу, а то бы от меня ничего кроме горстки пепла не осталось. — Педофил, — обиженно пробурчала я. Меня ничто так не злит, как-то, что он считает себя мудрее меня. Да, черт возьми, он прав, но зачем каждый раз как маленького котенка носом тыкать меня в мои же ошибки и лишний раз указывать на то, что я младше его на целый десяток лет? — Умница, задела за больное, — с деланной радостью в голосе сказал он, поглаживая поверхность руля и стараясь успокоиться. — Хотел нормально поговорить с тобой, прокатиться, а ты снова истерику закатила из ничего. — Почему ты все это время избегал секса, а вчера накинулся на меня? — упорствовала я, ерзая на сидении, разворачиваясь к Джимми лицом. Кажется, он немного отошел и способен контролировать себе и быть более избирательным в выражениях. — Ты хочешь знать? — хмыкнул он. — Может быть, потому что Саманта весь вечер пилила меня, что все это несерьезно и не приведет ни к чему хорошему? Может быть, потому что я веду себя как сопливый школьник по отношению к тебе и мне все это надоело? Ты права, разница в возрасте говорит сама за себя. Знаете, в этот момент я искренне испугалась, что сейчас наша беседа закончится общепринятым «давай останемся друзьями». Замерев и уставившись на своего учителя во все глаза, я пожалела, что сама не могу вцепиться в руль и перевести дыхание. Я решила прибегнуть к помощи сигарет. Конечно, начну курить у него в машине, разозлится ужасно, но теперь я тоже хочу расслабиться и обдумать все. Не обращая на мужчину ни малейшего внимания, я похлопала себя по карманам ветровки и, нащупав мятую полупустую пачку сигарет, выудила ее на свет божий. Поначалу Джимми все так же не смотрел в мою сторону, думая о чем-то своем, упав головой на руль и сжав кулак. Мотор размеренно и атмосферно урчал, разбавляя гробовую щемящую тишину. Я лишь прислушивалась к своему дыханию и старалась не шуметь, поднося сигарету ко рту и щелкая зажигалкой. Ложная потребность — курить, чтобы успокоиться, но самовнушение действует лучше любых препаратов. Первая затяжка, и приятное головокружение с непривычки заставляет расслабиться, обмякнуть на сидении и прикрыть веки, которые как в книгах в такие моменты будто свинцом налиты. И вот спокойствие уже заполнило легкие, обволокло сознание своими полупрозрачными парами, как вдруг шершавая ладонь в прямом смысле вырвала меня из этой минутной нирваны. — Хэзевэй, — возмущенно выругался Джимми, грубо схватив меня за руку и потянув на себя. — Совсем страх потеряла, ты бы хоть дверь открыла. — Больно, — дернувшись, завыла я, когда пальцы Джимми впились в мои тусклые шрамы. — Отпусти! Джимми лишь навалился на меня, вжимая в сидение и стараясь выхватить дымящуюся сигарету. Я убито заскулила, испытав тупую боль в затылке, поневоле упершись головой в ручку двери, но с бараньим упорством продолжая тянуть руку вверх, принципиально не желая уступать в споре за сигарету. На глаза навернулись слезы, когда Джимми со всей силой надавил на шрам от глубоко пореза, и я разжала пальцы, выронив злосчастный окурок. — Больно! — в очередной раз выкрикнула я, чувствуя, как холодок прошелся по спине, когда мистер Новак по воле случая коснулся моего бедра. — Незачем было руки уродовать, — выдохнул мне в губы мужчина, все же благоразумно отпустив запястья. — Озверел совсем, — пробурчала я, почувствовав, что опасность миновала. В том же духе прошло еще полчаса, все мышцы затекли, я по-прежнему была полностью обездвижена и смотрела на своего учителя снизу вверх, придавленная крепким мужским телом и обстоятельствами. Заезженные шуточки в мой адрес, мое оскорбленное «так зачем ты связался с малолеткой?», немного истории Америки и, наконец, я оказалась в вертикальном положении, потирая затекшие запястья. Мне позволили подняться лишь потому, что я в порыве гнева ляпнула про устав и про то, что его могут посадить. Джимми лишь рассмеялся в ответ, наконец проявив хоть какую-то ласку, усадив меня к себе на колени и достав из кармана пачку сигареты. Из моего кармана, мои же сигареты, моей же зажигалкой! Сделав несколько затяжек и улыбнувшись, выпустив дым мне в лицо, мужчина изрек многозначительное: — Бред, ничего у этой Кристен не выйдет. — Это еще почему? — удивилась я, размахивая руками и отгоняя от себя едкий дым, но в душе радуясь как ребенок, что ссора была совсем не значительной и до жути нелепой. — Потому что я брошу тебя у нее на глазах, — облизнув сухие губы и щелкнув пальцем мне по носу, выдал мой учитель истории, сообразив, что подает плохой пример, и щелчком отправив сигарету на улицу через раскрытое окно автомобиля. Дальше я двадцать минут возмущалась, почему это он должен бросить меня, а не наоборот, но он сказал, что если я порву с ним, то это будет выглядеть неправдоподобно. В противном случае, если он даст мне грубый отпор на глазах у Кристен, то мужчина упадет в ее глазах и она потеряет к нему всякий интерес, наконец оставит нас в покое и переключиться на кого-нибудь другого. Осталось только придумать, как все устроить так, чтобы Кристен попалась на нашу уловку, оказавшись в нужное время, в нужном месте и став свидетельницей нужного разговора. — Хорошо, решили, завтра, после урока истории, ты бросишь меня, — пробурчала я спустя несколько часов прогулок по центру, держа в руках пакет с чипсами и демонстративно громко хрумкая, все еще не приходя в восторг от идеи быть брошенной, хоть и понарошку.