Now I Wanna Be Your Dog

Надо ли мне что-то говорить в свое оправдание? Лучше попрошу прощения и лишь добавлю, что вдохновение иногда берет уж очень большой отпуск. Не обещаю, но следующая глава появится не позже конца октября. Музыка: Unkle – The Piano Echoes Unkle – When things explode (instrumental) CRIM3S – GERMS Сюда точно никто не придет. Сейчас ночь, глубокая ночь. Покидали преступников в клетки и до утра. Здесь холодно, одиноко, приглушенный свет, полупрозрачные перегородки, пар. Пол, кафельный, холодный, но потоки горячей воды уже успели согреть его. Потоки горячей воды сбегали по дрожащему телу одной единственной посетительницы душевых в этот поздний час, обволакивая прозрачной пеленой, согревая, утешая, убаюкивая. Но все равно, им не смыть боли, позора, унижения. Акане забилась в угол душевой кабинки, прислонившись спиной к прозрачной перегородке. Обнимая колени, она тихонько всхлипывала, пытаясь отбросить слова и картинки, фотографически четко отпечатавшиеся в памяти. Болела шея и запястья. Акане не проверяла, но, вполне возможно, что у неё вокруг шеи теперь будет красная полоска. Придется завязывать косынку, а еще – носить длинные манжеты. Но теперь уже на другую работу. Сейчас единственным её желанием было обо всем забыть. Но как можно было это сделать, если они с НИМ все еще были в одном здании. Он сделал двадцать семь вызовов. Он звонил ей двадцать семь чертовых раз перед тем, как смириться с тем, что «абонент недоступен». Но и смирение долго не продлилось. Смирение ушло, дав волю ярости, неисчерпаемой, глубокой, бездонной. А, может, он и вовсе не смирялся никогда-никогда, потому что слово «мир», вообще, не входит в его понятия. Он никогда не был в мире с собой. А чтобы не быть голословным, он взял и доказал это ей… Столь жестоко, столь зло, столь надрывно, что теперь не хотелось жить и вовсе… Как теперь изменится жизнь Акане? Что, вообще, сейчас происходило в её душе? Там, глубоко-глубоко, где бьется сердце, кто-то сверлил дыру. Неустанно, бодро, стесывал кусочки души острым ножом, роняя их на кафельный пол, согретый потоками воды. Да, все пустое. Вода, злость, негодование, ярость, они все убегут по трубам в никуда, профильтруются, а на следующий день этой водой умоется ничего не подозревающий, обычный человек, у которого в душе еще есть надежда. Всё циклично. И, наверно, Акане когда-нибудь сможет вновь ожить. Но не сейчас. Не сейчас, когда, подставив макушку под напор воды, она обнимала колени и из последних сил боролась с ЕГО образом, все еще преследовавшим её. Он не поцеловал её по-серьезному. Ему нужно было только одно - разрядиться. Он садист, безбашенный садист, потому что какой нормальный человек стал бы совершать акт бесчинства, насилия над человеком, чья жизнь висела на волоске меньше часа назад? Он не поцеловал её по-настоящему… В его действиях лишь расчет. А она… Ну, зачем у неё вырвалось признание в тот момент, когда он все свои силы устремил на то, чтобы только представить ее в самом наидурнейшем свете, чтобы путем всяческих ухищрений растереть оставшиеся, жалкие крупицы её самоуважения в порошок? Акане была разбита, она была повержена тем, кому была готова отдаться без остатка. Кроме невероятной сердечной боли её разрывала и ноющая боль физического порядка, которую едва ли представлялось возможным исцелить быстрее, чем душевные раны. Впрочем, Акане могла и ошибаться. Она пребывала в состоянии шоковом, в состоянии, которое в том же её бюро классифицировали бы как «состояние аффекта », и были бы полностью правы. Мысль давалась с трудом. Что делать дальше? Куда двигаться дальше? И… Почему, черт возьми, она еще здесь? Бежала бы уже сломя голову отсюда, закутываясь в тряпицы, что остались ей вместо одежды… Бежала бы со всех ног, попросив все документы прислать курьером или по почте… И обходила бы за версту потом злосчастную башню, причинившую ей целую бездну боли. Но нет. Её обнаженную грудь сотрясал немой плач, а плакала она неизвестно от чего. Ушла бы уже давно по-гордому, хлопнув дверью, ан нет. Что-то держало здесь эту молодую… Женщину? Нет, все же, право, стоит попридержать коней. Она девушка, в голове еще девушка. Пусть яркий, натертый след опоясывает её тонкую шею, пусть её «обесчестили», но ведь разве это делает её женщиной? Акане отказывалась в это верить, да и до подобных ли мыслей было ей в эту минуту, когда бесконечный дождь обжигающе горячих капель воды омывал её истерзанную грубой лаской кожу. А ведь она надеялась смягчить его нрав, она даже принесла в жертву остатки своей гордости и раскрылась перед ним вся. Сразу надо было уяснить себе, что он не оценит её стараний, её самоотверженности, её душевной работы. Акане ошибалась в этом человеке. Он всегда был влеком только страстью наживы, инстинктом и нюхом. Возможно, и такие «удовольствия» были для него вполне себе естественны, и в них он находил истинное наслаждение. Но почему тогда в какой-то момент он был с ней страстен и даже… нежен, заботлив? Может, ему больно из-за чего-то? Но нет же. Она пытается его оправдать. А это совсем неверное действие. После всего он недостоин был даже мыслей её. И всё же… Струи горячей воды били по её коже, стекали, звучно ударяясь о пол, шипя, растворяясь в воздухе густым паром. Акане размякла, будто растеклась по стенке. Давно бы уже ушла отсюда, выключила бы кран, но что-то держало её здесь. Неужели, она искала себе оправдание, находясь тут? Неужели её достоинство, которое сегодня скомкали и швырнули в дальний угол, неужели на смену ему пришло смирение, у которого, если пойти на поводу, можно сотворить самые невообразимые вещи? Такие как «простить». Акане не могла дать ответ на этот вопрос. Нет, не сейчас. Сейчас слишком не время для подобных вещей. Она не желала ничего понимать, ни в чем разбираться, вот, только, стоило ей зажмуриться от брызжущей воды, сразу же в её голове возникал образ Когами, то последнее, что видела Акане перед тем как покинуть его комнату. То, как он, полностью обнаженный, сидит на своем диване, развернувшись к ней спиной, весь сгорбленный, будто обиженный на весь мир. И отнюдь не страх вызывала в её мыслях эта картина, не трепет. Нет, другое это было чувство. Жалость. Жалость к человеку, потерявшему себя, сбившемуся с пути. Сострадание. Сострадание к тому, кто сделал что-то не так, но, тем не менее, из-за гордости не в состоянии этого признать. Ни о чем другом Акане думать не могла. Черт возьми, она поддалась ему! Он прав во всем, во всем до единой детали: она сознательно бежала в эту ловушку, ведь где-то там, в её измученном сознании, то и дело мелькала мысль, взращенная волшебными идеалами и сказками, которые она читала в детстве. Ей просто нужно было, чтобы её спасли. Чтобы упасть бездыханной, а потом очнуться в руках прекрасного злого принца. Но воображению не сравниться с реальным, жестоким миром. Акане вздрогнула. Она совсем потеряла бдительность. Однако, отнюдь не осознание этого заставило её содрогнуться. Нечто другое. Совсем себе вполне определенное. За ней пристально наблюдали. Причем уже какое-то время. Показалось? Акане напряженно посмотрела на запотевшую матовую полупрозрачную панель, сквозь которую пробивался приглушенный оранжевый свет. Она готова была поклясться, что мгновение назад за перегородкой промелькнула тень. «Может, и правда показалось..? Может, кто-то… тоже пришел помыться? Впрочем, мне уже ничто не сможет навредить…» Акане крепче обняла колени и уронила на них тяжелую голову. Кто же мог знать, что зрение её тогда не обмануло… Ведь вдруг, откуда не возьмись прямо перед ней буквально материализовался человек. Он. Чуть помедлив- по неизвестной причине- Он стремительно упал на колени перед Акане и, нависнув над ней подобно грозовой туче, схватил её за плечи. Девушка пискнула от неожиданности. Но, подняв глаза на виновного в её испуге, она тотчас почувствовала, что страх в её груди сменился смятением. -К-когами?- Прошептала она, не в силах уже кричать и звать на помощь. Сердце заколотилось бешено, и Акане знала, что в этот момент она совершает ошибку - она позволяет себе хоть как-то отвечать на его прикосновения. Нельзя забывать, что он зверь, что он нездоров, что он изнасиловал её и издевался над ней, что он… Что он спас её, что он звонил ей двадцать семь раз… Что он… Он не дал додумать ей, ведь вдруг его пальцы оказались у неё под подбородком и, хоть и отрывисто, но нежно и заботливо приподняли её лицо так, чтобы Акане почувствовала его горячее дыхание на своих губах. Когами не спрашивал разрешения, но ему и не нужно было. Холодному, красивому, в наспех накинутой и совершенно намокшей под градом капель белоснежной рубашке, в черных, брюках, прилипших к ногам из-за воды , ему можно было попробовать простить и следующее: тёплый осторожный поцелуй, чудно заботливые руки, скользнувшие по телу Акане, чтобы обнять, соприкосновение лбов и даже горький, колкий взгляд, полный всё той же боли, но теперь еще и чего-то, отдаленно напоминавшего раскаяние. Когами позволил себе проникнуть в её рот языком, словно только и мечтал об этом всё время; он позволил себе прижать Акане к тёплой, мокрой стене и прошептать «Прости…» Не без душевного усилия Акане тогда осмелилась поднять на него глаза. В его взгляде читалась боль, горечь, скорбь. Он, что, раскаивался? Почему он пришел? -Почему ты пришел?- Стеклянно, размеренно произнесла Акане, смотря как бы и на него, но еще и словно мимо него. -Остановить тебя...?- Когами тяжело дышал. Его руки скользнули на её затылок, его пальцы вплелись в её влажные волосы. -Уже нет пути назад,- Акане сделала паузу и уже более осознанно, и даже, казалось бы, нарочито проявляя минимум эмоций, посмотрела ему в глаза,- Шинья. Он опешил. Его имя не звучало так грозно даже из уст самых лютых врагов. Однако, Когами не смел отводить глаз от Цунемори, которая, в свою очередь, менялась прямо на глазах. Лишь на долю секунды, но пусть даже и так, ему сделалось не по себе. Но разве не этого он добивался? Разве не этого? -Ты получил, что хотел, – отчеканила она, сосредоточив взгляд на его губах. Просто чтобы не видеть этих глаз. В следующий момент Акане, спиной скользя по влажной стене, медленно поднялась вверх. Теперь она не стеснялась своей наготы перед ним. Она даже, казалось, нарочно делала это с язвительной грацией, тормозя, когда её грудь оказалась на уровне его глаз (он не смел подняться с колен, словно околдованный этой ее внезапной переменой). Когами ничего не делал еще и потому, что прекрасно осознавал, что теперь нисколько не имеет на это право. Она теперь совсем другая, и это он сделал её такой. Он испортил её, сломал её, разбил вдребезги то, что когда-то было «Акане», а то, что срослось так скоротечно после многочисленных переломов, стало теперь выше его, стало божественным, неприкасаемым, и, кажется, его приход сюда, его возвращение было самой большой его ошибкой. Когами не двигался, хотя чувствовал, как тепло Акане мгновение за мгновением испаряется, оставляя после себя лишь запотевшее матовое стекло; он не двигался, хотя видел, как её изящные ножки удалялись, уверенно шлёпая по влажному кафелю, и ничего было не сделать. Неожиданно он вспомнил всё. Все их дни, с самого первого, пронеслись яркими картинками в его памяти. Все эти воспоминания о ней были залиты светом, не всегда солнечным, не всегда испепеляющее ярким, но чаще теплым, согревающим, убаюкивающим, даже нежным. Легкий румянец на ее щеках, взгляд в его сторону украдкой, её волнение на первых порах, её звонкий смех, все реже слышавшийся в последнее время, её непринужденные разговоры с подругами по телефону, её вспыхнувшая, как молодая заря, застенчивая любовь к нему, вечно холодному, злому, неприступному… Достаточно было и одного взгляда на неё, чтобы понять, что она влюбилась в него молниеносно. Сколько таких было, думал он, на его веку, и всех их он использовал для своего удовольствия, а потом выбрасывал, выживал. Так что же не так было с ней? Чем этот случай так сильно отличается от всех остальных? Да, чёрт возьми, у него хватило бы сил признать, что все эти клочки мыслей о ней - первые цветные, первые яркие воспоминания с того времени, как погиб его друг? Хватило бы у него сил признаться себе в том, что вся та злость, которую он испытал, она была не в адрес Акане, а в адрес него, в адрес самого себя? Да, он злился, он ненавидел себя за то, что как-то, в один прекрасный момент осознал, что больше не может сидеть в клетке и что хочет рвануть со всей мощью за её светом. Вот почему он решил погасить этот свет. Чтобы неповадно было. Он даже не сможет сказать, когда осознал это. На самом деле, сможет. Как ни странно, в тот момент, когда она пристрелила его. В тот, самый первый вечер. Он никогда не забудет её тот взгляд. Страх, горечь, неуверенность в себе, боязнь за его жизнь, но, в то же время, неразрешимое противоречие между тем, что правильно и как надо. То были глаза испуганного ребенка, которому впервые в жизни пришлось принять жизненно-важное решение. Когами тогда задело это, даже странно звучит, до глубины души. Его пуленепробиваемая защита, та, которую он выстраивал все эти годы, тогда дала первую трещину. С каждым днем, пока они были рядом, основание защиты рушилось и рушилось, давая волю необузданной злости на себя, той, которую так сложно было научиться сдерживать, и вот во что это вылилось. В ней совсем не осталось света. А еще… Она уходит… Но… Она не ушла сразу… Значит..? Нельзя ничего сделать. Нельзя. Ведь он знает, что всё это к лучшему. Пусть бежит, так она сможет выжить… Когами Шинья никогда ничего не делал просто так…