pieces

      когда его дедушка, вернувшись из командировки в японии, привез ему в подарок книгу с гравюрами фудзи - громадный фолиант с вышитыми на обложке вишнёвыми лепестками и тончайшими, будто пергамент, страницами, тэиль осознал, что влюблён. тогда, правда, сам до конца не понимал во что - его восхищение в шесть лет выражалось в том, что он таскал чудесную книжку повсюду, практически не выпуская её из рук. она была частью чужой восхитительной и неизведанной жизни, кусочком огромной мозаики, и, если быть достаточно терпеливым, думал тэиль, однажды собранные воедино они могут стать ключом ко всем удивительным загадкам, которых полон этот мир. тэиль влюбился в дальние страны. влюбился без разбору, всем сердцем и сразу во все - благодаря частым поездкам деда за страной восходящего солнца последовали гостинцы из вьетнама, китая, индии и тайланда, постепенно сменившиеся на диковинки из европы. там было и чешское богемное стекло, и веницианское папье-маше, и куклы-марионетки из флоренции, и макеты крошечных домов с черепичными крышами из осло.       это был июнь. он как раз променял тогда душные аудитории на бесконечную череду заказов в службе курьерской доставки, и город неторопливо вдоль и поперёк изучал под размеренные ритмы из единственного работающего наушника. администратор очередной безликой конторы несколько минут назад забрала у него образцы и поставила округлую подпись (последнюю на сегодня) в одной из громадного вороха накладных, которые завтра утром нужно было завезти в головной офис. работа курьера была непростой, но обладала своими преимуществами - ветром, что путается в волосах, свободным графиком и оплачиваемыми проездом на все виды общественного транспорта. тэиль учил город наизусть и довольствовался малым. - извините? - кто-то аккуратно касается ладони, из-за чего тэиль подпрыгивает и судорожно крутит головой в поисках источника звука. - извините... - да? перед ним нескладный парнишка с оттопыренными ушами и огромным бумажным пакетом, прижатым к груди. у него такая же водолазка, как у давешней девушки из офиса, той, которая со светлыми волосами и аккуратным почерком, только чёрного цвета. свет от неоновых вывесок танцует цветными бликами на волосах цвета воронова крыла, этой самой водолазке в тон, у острых скул затаились мягкие тени. - вы не могли бы...? - незнакомец протягивает ему карту, бумажную и потёртую, он думал никто давным-давно не пользуется такими. тэиль перехватываёт её из бледных пальцев. - мне нужна улица сечжон-дэро, дом пятьдесят два*. он знает где это. а ещё он устал, потому что это был длинный и паршивый день. неоновые огни уже загорелись, чтобы заменить собою погасшее до завтра солнце, и это значит одно - пора домой - зарыться в прохладные простыни, закрыть глаза и отрицать, что завтра всё это повторится снова. что всё будет едва уловимо другим, что у него на коленях будет лежать другая книга, а ещё он приготовит что-нибудь иное на завтрак да сменит одежду, но потом будут те же маршруты, тот же город, выцветший под беспощадными лучами солнца как трава на пятачке у ближайшего метро и его собственные волосы, убитые осветлителем. его завтра будет братом-близнецом его вчера, его позавчера и дня, который ему предшествовал. (и, может быть, так будет всегда) думать об этом невыносимо, особенно когда где-то совсем рядом жизнь совсем другая: чудесная и неизведанная, а он застрял в моменте, который этого и не стоит вовсе, проигрывает одно и то же место, словно граммофон, воспроизводящий старую исцарапанную пластинку. взгляд ловит проблески алого за кромкой бумажного пакета, прижатого к чужой груди. парень его перехватывает поудобнее и направление его взгляда перехватывает тоже, поясняет охотно, что это для выступления, на которое он, кстати опаздывает, поэтому, не могли бы вы... - да...да, конечно же, - он тянет телефон из заднего кармана джинс, ведь это всё ещё удобнее, чем рассматривать крошечные обозначения на карте, которой лет десять не меньше, где он вообще её нашёл. - хотя, знаете, я мог бы показать вам, как пройти. в глазах напротив зажигается огонёк надежды и благодарная улыбка на всё лицо - в комплекте с путанными спасибо и безостановочными поклонами. чуткий слух тэиля (три года музыкальной школы - самые глупо растраченные годы его жизни, за которыми следовали истерики, самые настоящие, страшные, со слезами и криками, которые слышно было, наверное, даже на улице; тэиль никогда в жизни больше себя так не вёл, это вообще было ему не свойственно, но тогда почему-то казалось - что угодно, лишь бы не возвращаться туда) улавливает в коротких, рубленных фразах довольно сильный акцент. - если не секрет, вы актёр? будете выступать, или...или вы часть производственной группы? дайте угадаю, гримёр? костюмер? - кивает на пакет в чужих рукав, вызывает своими сбивчивыми вопросами смех, чистый и звонкий, хоть и немного режущий по ушам. - простите мне любопытство, но нам всё равно идти бок о бок ещё минут десять, как минимум. - о, ничего-ничего, - торопливо машет руками, отрицая. а ещё пальцами цепляется за кромку рукавов чёрной водолазки, оттягивая их на себя. тэиль последний раз видел такую привычку ещё когда был тэён (по ощущениям - несколько вечностей назад). парень за краешек вытягивает алое море из пакета, демонстрирует тэилю, который непроизвольно наклоняется вперёд, и роняет будто между прочим. - я танцор. у него в ладонях костюм из китайского шёлка, широкие рукава, расшитые летающими драконами, у которых пасти раскрыты в устрашающем рыке, и свободные полы робы прострочены золотистой нитью. бывает же вот так. - могу я посмотреть? ваше выступление, я имею в виду. - мальчишка обнимает себя руками и смотрит на тэиля так, будто видит его впервые, что на самом деле почти так и есть. мун замирает вместе с его пакетом. - я буду только рад. сычэн почти не ест сладкое - грызёт вместо этого грецкие орехи или жуёт финики и курагу. тэиль винит в этом его нескончаемые сопряжённые с танцами диеты, но сычэн в ответ только машет рукой и говорит что-то про сахар и белую смерть. он одновременно и самый очаровательный ребёнок и самый кошмарный зануда на свете, но тэиль всё равно не понимает как можно не любить шоколад или мучное. сычэн, торчащий у него дома давно вошел в норму. видеть его широкую улыбку, возвращаясь от очередного не настроенного на дружелюбную беседу клиента приятно -непроизвольно расслабляются плечи и невидимая удавка на горле. - ты его притащил к себе так, будто он не человек вовсе, а очередная безделушка в твоей куче антиквартного хлама, - хансолю хочется зарядить промеж глаз, вот только за правду не бьют, да и без стремянки он всё равно не дотянется, приходится старательно прикидываться глухим. - а он, дурачьё, ждёт тебя целыми днями в твоей пыльной каморке, нет бы взбунтоваться, ей богу. тэилю стыдно. он приносит сычэну малину в картонной коробке и пьёт с ним чай, который младший заваривает так, что хоть душу продавай. - если хочешь пить - налей себе воды или сока, или, на худой конец, одну из своих отвратительных газировок, но не чай. чай - это для души, - говорит как-то раз сычэн, и после этого тэиль перестаёт пить его с кем-либо ещё. если совсем на чистоту, то сычэн - тоже для души, но это вообще ни разу не оправдание, чёртов джи хансоль прав, и ведёт он себя совершенно по-свински. - как у тебя день прошёл? - и сычэн сияет улыбкой в ответ, кивает на рассыпанные по рабочему столу тэиля учебники и тетради, рассказывает, что уже через неделю опять на учёбу, и что-то внутри тэиля обрывается, потому что он совсем забыл. сычэн ходит на языковые курсы университета ёнсэ, и новый триместр начинается в то же время, что и всех остальных студентов, в то же время, что и у него самого. вот только по привычке зачёркивая дни на настенном календаре - дни до конца лета, до конца поздних закатов и горячего ветра, до конца долгих поездок в полупустых автобусах по почти уснувшему городу и малины в картонных коробках - он ни разу не думает о том, что, возможно, вместе со всем этим закончится и сычэн. у сычэна теперь занятия, новые знакомые (хён, это - юта; юта, это - тэиль, и японец вроде неплохой, вот только смотрит на сычэна по-собственнически, и ему это совсем не нравится) и очень-очень много дел. у него просто-напросто нет больше времени быть тем потерянным ребенком в огромном городе стеклянных стен и холодных огней, который ухватился за него одним неестественно холодным летним вечером несколько жизней-месяцев назад. тэиль в стеклянном городе родился и вырос, но по-настоящему ему никогда не принадлежал, давным-давно уже замер где-то на границе между сказками и явью, поэтому сычэна (потерянного и по-своему одинокого) и понимал прекрасно, а теперь, когда младший нашёл собственные ориентиры, расправил плечи и двинулся дальше, тэиль безнадёжно отстал. младший торопливо делает шаг за шагом, скоро совсем перестанет касаться земли, пока у него внутри всё покрывается серебристой коркой льда - сейчас бы бежать в догонку, кричать во всё горло, хвататься за свободные рукава (те, что алые, расшитые драконами, мягкие на ощупь), но почему-то сделать хоть шаг навстречу становится неописуемо сложно. мун теряется и в позабытый за долгие три месяца (те, что с малиной в картонной коробке, сычэном на пороге, поездками исключительно на наземном транспорте - с книжкой на коленях и сменяющимися за окном улочками, такими неожиданно настоящим, что остаётся только прижиматься горячим лбом к холодному стеклу и не забывать дышать - восхитительное лето) распорядок дня никак не может (не хочет) вписаться. у него по-прежнему на столе в рамке фотография с одного из выступлений сычэна и рекомендованные им когда-то песни на повторе 24/7, от чего только паршивей. сентябрь как на зло прекрасный до одури - еле ощутимо прохладный, пылающий багряными закатами и древесными кронами ему в цвет. среди всей этой красоты чувствовать себя несчастным непозволительно, но тэиль ничего с собой поделать не может - у него лето стремительно остывает на губах. он боится, что скоро позабудет его как очередную красивую сказку, а сычэн рано или поздно станет таким же далёким как отчётливо вычерченные по синему пергаменту ночного неба узоры созвездий. для этого причин вроде и нет - тот всё ещё пишет ему сообщения-поэмы с кучей ошибок, всё ещё старательно впихивает при встречах в прохладную ладонь пакетики с экстрактом женшеня - дрянь страшная, но тэиль выпивает залпом и заставляет себя не морщиться, чтобы младший улыбнулся. он сам всё так же ходит на сычэновы репетиции, если выдается свободный вечер, вот только теперь в свои объятия младшего ловит юта, ловит и кружит до тех пор, пока китаец не заливается звонким смехом. этот смех настигает даже на последних рядах. тэиль поднимается, почти ощутимо подталкиваемый им в спину, и выходит, аккуратно затворяя за собой дверь в зал. вряд ли кто-нибудь заметит, даже если он захлопнет её с диким грохотом, но проверять почему-то не хочется (слишком страшно, что действительно не обратит внимания, не спросит "хён ты чего?" и не будет пристально вглядываться в глаза; это пугающе и непривычно, когда был...ему бы самому знать кем). сычэн всё же звонит тем вечером - тэилю остаётся лишь откашливается и выдумать оправдания. он никогда сычэну раньше не врал, и в горле отвратительно першит, будто ложь в буквальном смысле раздирает ему глотку. тем вечером он до самого закрытия торчит в магазине с виниловыми пластинками, который двумя улицами южнее; у тамошнего кассира розовые волосы и очаровательная улыбка, и тот на нём взгляд задерживает на лишнюю секунду, пока на автомате поправляет комнатные растения в огромных кадках, которыми заставлен широкий подоконник. у сычэна некоторые пряди в июне были выкрашены в такой же цвет. "точь в точь сладкая вата, - думает тэиль, переходя дорогу. - а остальная половина была жёлая, как цыплячий пух". мун забывает черты кассира через несколько секунд - пугающе-красивые черты: живой взгляд, острая линия подбородка, хоть бумагу режь, выдающиеся скулы. он красивый, но он не сычэн. эта мысль пугает настолько, что тэиль шаг ускоряет в два раза и с порога кидается к аптечке - уснуть и не думать, и не чувствовать, и не сравнивать сычэна с незнакомыми людьми, и не забывать их из-за того, что они не он. в последний момент бутылочно-зелёную пластинку всё же откладывает в сторону, вместо неё ещё одна песня, в которой каждая строчка кричит о чём-то несбывшемся и потерянном (понять бы ещё о чём), и фантомные шаги на лестничной клетке, и шорох дождя в кронах деревьев, что непозволительно близко к окнам, и холод металической рамки для фотографий на кончиках пальцев. (сама она повёрнута на письменном столе цветной карточкой вниз) он сидит в кофейне, где работает доён и размешивает чай с таким рвением, будто действительно положил туда сахар. посетители за соседними столиками посылают ему предупреждающие взгляды и хмурят брови, но тэилю всё равно, он собирается пить чай в одиночестве, и это называется протест, а протесты должны быть громкими. даже если тот, кому весь этот цирк предназначен, ни сном ни духом. чёрт тебя подери, дун сычэн. у тэиля телефон в кармане джинс отключен и на лице по-прежнему дежурная улыбка, а ещё он расколет чашку, если не остановится. чай закручивается водоворотами и что-то есть в том, чтобы сидеть здесь в одиночестве и старательно делать вид, что всё хорошо. доён не выдерживает через восемь минут, бросает кухонным полотенцем прямо в лицо и садится напротив, на языке жестов отвечая на удивлённые взгляды посетителей чем-то вроде "это мой друг, он немного конченый и вообще заслужил". (по крайней мере, тэилю кажется, что он имеет в виду именно это) - у тебя десять минут, - говорит доён, ощутимо пиная его лодыжку под столом. - знай, что ты способствуешь развитию моего гастрита, потому что это драгоценное время я отрываю не столько от сердца, сколько от своего обеденного перерыва. тэиль хочет молчать из принципа, молчать и пить свой зелёный чай отвратительно маленькими глотками, а потом чашку с размаха поставить на блюдце, чтобы по всему повещению разнёсся жалостливый звон сталкивающейся керамики. - я просто пришёл навестить его на курсах, а чёртов накомото вместо грёбаного здравствуй заявил, что сычэн не знал как сказать мне, что они встречаются. сычэн, видите ли, не знал как сказать мне, - он делает драматичную паузу, потому что доён должен осознать - у дун сычэна нет и не может быть секретов от мун тэиля, это просто невозможно. - этот маленький кусок японского... доён пинает его ещё раз и трясёт рыжей головой с явным непониманием. - какого чёрта тебя это вообще беспокоит? - и у тэиля рука с ложкой на счастье немногочисленных посетителей наконец-то замирает, потому что с такого ракурса он на всё это ещё не смотрел. как это почему? - не нравится мне этот накамото и всё тут, - упрямо и с нажимом отвечает он, глядя в раскосые глаза доёна, который руки на груди скрещивает и никаких дельных советов давать явно не собирается, лишь выдыхает немного обречённо "не глупи". сычэн ждёт у подъезда, на той самой лавочке, где теснились два месяца назад, вынужденно (вынужденно ли?) соприкасаясь плечами - взгляд опущен, пальцы привычно тянут рукава водалазки вниз. на звук шагов он оборачивается, задевает острым локтём раскрытую на коленях книжку, и она летит вниз, ударяясь об асфальт. тэиль не думая тяжёлые пакеты из продуктового ставит на землю, садится на корточки, спотыкается взглядом об знакомую обложку и шрифт. он этот роман читал недели две назад, а теперь тот лежит в пыли, такой болезненно ненужный (несмотря на заполнившие поля подписи к незнакомым словам, которых очень, очень много), ведь прочитано страниц тридцать, не больше; тэиль тут же, у чужих ног. бедная книжка. глупый он. поднимать головы не хочется. он открывает книгу, по корешку проводит аккуратно, самыми кончиками пальцев, читает про себя: "я не из тех, кто думает, что правду можно слепить из слов, такую чистую и аккуратную, как листы железа, что вырезают рабочие в литейном цеху".** он кладёт потрёпанный томик обратно на скамейку, рядом с сычэновым бедром, и думает, что его правда тоже не укладывается в слова, как ни старайся. в волосах тонкие пальцы путаются так легко, будто это обычное дело, приходится упрямо закусить губу и смотреть куда-нибудь в сторону. по-хорошему, сейчас бы сделать шаг-другой, закрыть за собой дверь, чтобы было понятно - стучать смысла нет (пожалуйста, не стучи, ведь я очень, очень этого хочу), но так не поступают, ведь сычэн - друг, и он ни в чём не виноват. ни в чём не. - не убегай больше, хён, - взволнованным, уставшим голосом и тёплыми пальцами опасно близко к шее. - и не нужно верить всему, что тебе говорят. его правда заключается в том, что как бы паршиво ему не было каждую секунду думать о нескладном сычэне (с его водалазками, сухофруктами и грамматическими ошибками, с его иногда до неприличного громким смехом и оттопыренными ушами) в ютиных объятиях, всё сводится не к истерикам, сброшенным вызовам и непрочитанным письмам, к затаённой злобе или забытой дружбе, взглядам исподлобья и нервно выкуренным сигаретам, а к простой (до тяжести в висках и закушенной до боли губы) истине: пока сычэн счастлив, он счастлив тоже. и это не значит, что каждым нервом он не ощущает тоски, что от одиночества не ломит внутри, и не выворачивает наизнанку при мысли о чужом имени, брошенного родным голосом. это значит, что глубже, где-то под слоями саможаления и эгоистичного, необузданного отчаяния, которое выливается в вечера под стёганным пледом с саксафоновыми концертами на полную громкость и обеспокоенным доёном на другом конце провода, всё по-прежнему хорошо. тэиль сначала удивляется, но довольно быстро понимает понимает, что так и должно быть, наверное, когда. правда вдруг складывается в нечто простое и стройное, срывается с языка легко, и можно наконец взгляд поднять, не боясь уже выдать того, что на самом деле разрывает на части: - я так рад за тебя, сычэн, - и это правда, от первого до последнего слова, но тёплые пальцы в волосах почему-то замирают, соскальзывают на скрытое под кожаной курткой плечо. сычэн головой качает из стороны, смеётся слабо и ладони прижимает к лицу. тэиль не понимает совсем ничего. тот должен быть рад, ведь все проблемы решились сами собой: у него теперь есть юта, улыбчивый, тёплый, вечно взъерошенный юта, который будет ловить в свои объятия вечерами после учёбы, у него есть и тэиль, который понял и принял их обоих, который и не думает больше прятаться за ширмой лживых оправданий, который всегда ждёт, совсем как и раньше, совсем как несколько месяцев назад. у сычэна целый мир, но почему-то он слёзы вытирает со щёк, смеётся только чтобы расплакаться снова, вжимается лицом в ладони так отчаянно, будто хочет совсем раствориться в вечернем сумраке. - хэй, - тэиль к нему прикоснуться боиться, потому что чужие слёзы его пугают, и их он не понимает совершенно; в чём дело, если он всё сделал как надо? - тшш, сычэн. ты чего? что такое? - шёл бы ты к чёрту, хён, - заикается младший, отталкиваясь от скамейки, но тэиль его за рукав ловит, потому что отпускать его в таком состоянии в темноту не собирается. - шёл бы ты...и юта, и... сейчас бы разозлиться и закричать тоже, сорваться, чужие слёзы вытереть подушечками больших пальцев и встряхнуть за узкие плечи, но получается только невероятно усталое: - и чего же ты тогда, чёрт возьми, хочешь, сычэн? - и тот замирает на секунду, прикрывает глаза, делает глубокий вдох. - ты действительно не понимаешь? - я бы не стал спрашивать, если. и он ухмыляется снова (это так на него не похоже), шагает почти вплотную, крепко сцепляет руки на чужой шее, мажет по губам еле уловимым касанием - но этого достаточно, чтобы окончательно спутать все тэилевы мысли и ориентиры, переставить местами стороны света и погасить несколько россыпей звёзд на небосводе (всё потому, наверное, что у него самого в груди взрываются сверхновые, и вселенная не может этого вынести, точно так же, как и он). сычэн отшатнуться пытается почти сразу же, но тэиль ловит за талию и удерживает рядом, так, чтобы не дальше соприкасающихся лбов. младший что-то в его выражении лица читает и успокаивается, жмётся ближе, касается холодным носом гладкой щеки. - ты пил чай без меня? - выдыхает на грани слышимости во всё ещё горчащие губы напротив, и тэиль просто кивает, потому что кислорода катастрофически не хватает, есть только вакуум и предательски расползающийся по скулам жар. - обещай так больше не делать. и тэиль готов пообещать всё, что угодно. * можете вбить в гуглокарту 52 sejong-daero 21-gil и посмотреть где топтались наши герои; гугл сказал, что там расположен "канадский (?) культурный (??) языковой центр (???)" и да, мне показалось это смешным pls don't judge me ** цитата из романа э. гаскелл "север и юг"