pieces

доёновы любимые книжные магазины чУдные и чУдные, совсем не такие, как те, в которые в детстве его силком затаскивала старшая сестра: с аккуратными рядами комнатных растений, невыносимо яркими неоновыми лампами, вычурными вывесками и рядами идеальных (корешок к корешку) книг. тома в любимой лавчонке доёна стоят вперемешку: моэм теснит гёсе, путеводитель по праге соседствует с пухлым томом про гадания на картах таро и бестселлерами в скользких глянцевых обложках. разговорник хинди, контурные карты, громадная энциклопедия-справочник по изобразительному искусству ренессанса и крошечные сборники японских хокку - всё это теснится, наседает друг на друга бумажными боками, рассыпается по полкам, полу, узкой, исписанной стихами лестнице (это подвальный этаж с единственной тусклой лампочкой, свет которой отдаёт лиловым - тэёну очень нравится), норовит вырваться наружу, к ветру, разлететься страницами по всему городу. доён всегда бродит очень долго, хотя и знает всё наизусть, разговаривает с пожилым продавцом за стойкой (тот не любит говорить громко и ненавидит формальности, а ещё души не чает в советской прозе, посетителях с домашними животными и доёне; ким как-то говорил, что старичок на самом деле - сбежавший из варшавы композитор, но тэён не знал верить ему или нет; потому что ещё доён говорил, что тот волшебник; это, кстати, вполне может быть правдой, ведь старичок мастерски зажигал огоньки где-то в глубине доёновых глаз, когда доставал из-под прилавка всё новые и новые книжки с путанными названиями, и если это не волшебство, то что тогда?) иногда садится прямо в узком проходе, скрестив бесконечные ноги по-турецки и опираясь немного горбатой спиной об раздутый рюкзак и читает-читает-читает, и тогда тэён может наблюдать, либо вытянуть с ближайшей полки полюбившийся фолиант о парусниках и вдумчиво рассматривать тонкие каравеллы, касаясь пальцами плотных страниц и иногда (невзначай) чужой прохладной руки. тэён и раньше о доёне никогда не думал как о чём-то реальном, но тут, на полу магазина в ёнсандоне, в рассеяно-лиловом полумраке доён был всем, чем угодно, только не человеком с просроченным проектом по переводу, билетами на метро, чеками и мелочью, распиханной по карманам, счастливым обладателем крикливых соседей и невыносимых родственников, человеком со своими недостатками, с бессонницей, с отпечатками прошлого, оставленными на лице. доён был неописуемым и нереальным. и это не менялось, когда они поднимались обратно, в реальный мир, где не пахло типографской краской и было оглушительно громко, он не переставал быть неописуемым в очереди за очередным билетом на метро и в сером вагоне под неоновыми лампами, которые они оба так ненавидели, и в аудиториях, где всегда было тесно и пахло гелиевыми чернилами. тэён не мог представить, как знакомит доёна с друзьями или родственниками, как звонит ему утром выходного дня или ерошит рыжие волосы на затылке. даже в воображении, доён на всю эту ерунду приподнимал вопросительно красиво изогнутую бровь и смотрел с искренним непониманием. (тэён всегда почему-то вспоминает в такие моменты юту; то, как его обожали тётя и сестра, его шрам на подбородке, оставшийся от удара тэёнова отца, и то, как он в ужасе пытался стереть кровь с его лица, пока юта смеялся заливисто, закидывая голову вверх - "я привык" и "не смей извиняться", как они забирались на крыши высоток; как хотелось юту выполоскать изнутри, когда он сказал, что вряд ли вернётся, и как не жалко ради этого было выпотрошить собственные внутренности на отцовский ковёр; ты ведь этого хотел, да?) о доёне очень хочется думать также, как и о юте: с понятной (простой) нежностью и желанием просто быть - бок о бок, до самого конца времён. при виде доёна - страшно и волнительно, мурашками вдоль по позвоночнику и напряжённым взглядом по самым нервным окончаниям. всё, чего хочется - выжить, пусть кислорода и отчаянно не хватает. увидеть ещё раз блеск закатных лучей, танцующих на охровых прядях, увидеть рассеянную улыбку в лиловом полумраке книжного магазина, урвать предложение-два, брошенных полушёпотом между главами очередного приключенческого романа, ещё пару-тройку наспех выдуманных историй про польского композитора, его дочь - трёхцветную кошку, про общих друзей и недругов, про пятничные дожди в праге и туманный мост через реку, полностью состоящую из отблесков и бликов. доён сам мог бы писать книги или быть персонажем одной из них. про таких, как он, - думает тэён. - только про таких и пишут: книги, стихи, песни. про таких сочиняют красивые сказки и рассказывают по секрету, таких боятся, но любят, вот только признаться в этой любви не смеют ни себе, ни собственному отражению или тени. (тэён тоже один из этих несчастных, завязших по уши, но силы на честное признание самому себе до сих пор не нашедших) доён в почти захлопнувшиеся двери вагона метро успевает проскользнуть в последний момент и тэёна тянет за собой за полы лёгкой ветровки. у него поступь неожиданно лёгкая - ходит, будто танцует, остаётся только завидовать (и не думать о том, что его не отпускают до самой конечной станции). с доёном очень просто найти баланс, понять, когда стоит попрощаться, когда - позволить захлопнуть дверь перед самым носом, когда разрешить втянуть себя в последний поезд (на электронном циферблате почти час, успеют доехать в один конец) или насквозь прокуренную квартиру, в которой книг куда больше, чем свободного места и всегда перегоревшие лампочки. доён не замечает его, увлеченный очередной историей, но он и не думает жаловаться - смотрит, как тот тонкими пальцами вдавливает тысячный (третий?) по счёту окурок в пепельницу-блюдце, как исчерчивает бумагу чёрными строчками, как запрыгивает на подоконник, чтобы распахнуть форточку. как иногда смотрит внезапно и пристально поверх книги, немного прищурившись и дышать становится во сто крат тяжелее. тэён не понимает зачем ему всё это. он чувствует себя не сломанным даже – разобранным: не человек вовсе, а разрозненные детали, из которых даже можно было бы собрать что-то, знать бы ещё - зачем. доён вещи ломает, вместо того, чтобы собирать воедино (раскрывает книги до хруста корешка; в ушах тэёна это звучит отчаянно, будто ломаются чьи-то кости - одно движение и ещё один том мёртвой голубкой замирает у младшего на коленях), ломает копеечные ручки и электрические чайники (поэтому воду для кофе и кипятит в кастрюле), рвёт рубашки на локтях (и ставит на них зелёные-коричневые-серые заплатки, и все кончики пальцев у него исколоты иголкой, но он этого будто не замечает, обрывает нить зубами, откладывает рубашку в сторону и только потом плетётся на кухню и суёт руку под струю ледяной воды так небрежно, будто она принадлежит не ему). тэёну от таких мыслей паршиво, а это значит доён и его, пусть немного, а всё же сломал. тэён спускается в лиловый полумрак книжного магазина медленно – повреждённое на практике колено отчаянно ноет, но он медленно, одну за одной преодолевает ступеньки, держась за поручень. падает рядом с доёном – три слоя тёплой одежды (куртка, растянутый свитер, майка, перчатки без пальцев и каштановые волосы под нелепой по такому холоду кепке) и всё ещё не подействовавшие обезболивающие. на доёне одна безразмерная футболка, которая болтается на нём, словно на ребёнке, который донашивает одежду за старшими братьями. тэён надеется, что он не ходит по городу в таком виде (минус пятнадцать и мерзкий ветер; обещали, что так будет до марта, а может быть, и всегда), а лишь по привычке оставил свою куртку за прилавком. - встань, - и неожиданно толкает в лопатки, стоит тэёну коснуться затылком приятно рельефной из-за выпирающих книжек полки. у него, должно быть то отвратное настроение, когда бьётся посуда и с красиво очерченных губ ядовитые комментарии срываются в четыре раза чаще обычного. в такие моменты нужно разворачиваться и убираться восвояси. вечером можно позвонить джэхёну, а можно будет и не звонить – взять в супермаркете напротив пару бутылок пива и старательно делать вид, будто ничего не произошло. - что с ногой? – доён по больному колену стучит кончиками пальцев, и тэён болезненно шипит. рассказывать не вариант – потому что «эти чёртовы софиты – такая же дрянь, как и неон», и он с этим не согласен, но спорить всё равно бесполезно. - не твоё дело, - бросает, подхватывая портфель с пола, машет станиславу, который с дурацким ударением посреди имени и вечными лучиками морщинок, разбегающихся от глаз. тот машет в ответ – он славный, очень славный, не то что доён, который некоторые дни портит окончательно и бесповоротно и, кажется, ничуть в этом не раскаивается. - не кажется, - думает, потому что тот напоследок бросает в спину короткое «ты трус», и тэён уверен, что он на него даже не смотрит – сидит, уткнувшись в свою дурацкую книгу. он уверен, но плечами всё равно пожимает, прежде чем подняться по лестнице вверх, где всё ослепительно-белое, а воздух выморожен до того состояния, когда невозможно различать запахи. тэён и сам прекрасно знает. знает, а потому за оставленными на полу подвального книжного магазина перчаткам без пальцев решает не возвращаться. следующие несколько дней он лежит в кровати, читая стругацких. книжка - потрёпанная копия на английском в тёмной мягкой обложке, где тэён каждое четвёртое слово ищет в словаре и подписывает сверху карандашом с мягким грифелем. станислав дал её почитать ещё несколько недель назад и сказал, чтобы он оставил её у себя, если понравится. тэён не знает нравится ему или нет. в книге – бесконечный дождь и начинает казаться, что тот чувствуется на коже, он начинает видеть в себе виктора, а в мальчишке-вундеркинде бол-кунаце – доёна. он бесконечно откладывает книгу в сторону и подбирает её снова, и клянёт себя за то, что вообще заговорил со станиславом и позволил втянуть себя в этот кружок городских сумасшедших. ноющая боль в колене не затихает ни на секунду, а ещё очень мёрзнут пальцы, потому что он, чёрт возьми, читает дурацкую повесть и по пути в университет. доён стучит в его дверь в половину первого в пятницу, бросает перчатки и уходит, даже не здороваясь. будь это кто-нибудь другой, кто угодно, тэён сказал бы «ты сумасшедший» и пригласил бы переночевать, но это доён, поэтому он просто закрывает дверь и щёлкает кнопкой чайника. от книги остаётся шестьдесят страниц. он засыпает, когда переворачивает последнюю. признаваться себе в том, что без доёна ломает – паршиво, поэтому он весь воскресный вечер тратит на то, чтобы стереть собственные пометки со страниц и убедить себя в том, что книгу необходимо вернуть. он идет в магазин не для того, чтобы увидеть доёна. но когда его там не оказывается, всё же расстраивается. высматривая в университетских коридорах неоново-рыжую макушку, он почти упускает момент, когда доён красит волосы обратно в чёрный, а свитер в катышках с рваными рукавами меняет на белую рубашку с открахмаленным воротником. он похож на того доёна, которого можно представить со всей той бессмысленной шелухой: обязанностями, знакомствами, однодневными хобби, ерундой, распиханной по карманам, и жизнью, выпотрошенной от эмоций, а после мелким убористым почерком вписанной в крошечные клетки ежедневника. такой доён может похвастаться знанием громких имен, но никогда не будет вытаскивать книгу наугад из прекрасного беспорядка на самой верхней полке, куда никто не заглядывал уже лет тридцать, и читать её взахлёб, не прерываясь даже на сон. такой доён – любимец родственников и профессоров - никогда в жизни не был бы единственным другом польского композитора, которого непонятно каким чёртом занесло чуть ли не на другой край планеты. он бы не ехал ночью чёрт знает куда, чтобы отдать ему его перчатки. от такого доёна ли тошнит, но потом он натыкается на его спокойный, какой-то жалкий взгляд и читает в нём то, что заставляет самого себя возненавидеть до дрожи в кончиках пальцев. «ты ведь этого хотел, да?». на часах 00:38 и он стучит в чужую обшарпанную дверь ногой, не заботясь о том, вызовут ли соседи полицию. у него в руках пачка дрянной синей краски для волос, а в рюкзаке свитер, немного рваный на плечах. тёмно-зелёный, под цвет заплаток на доёновых старых рубашках. тот открывает не сразу, долго гремит чем-то за стеной, но в конце концов дверь распахивает почти настежь. у него как всегда чертовски холодно, потому что окна в квартире почти никогда не закрываются, а откуда-то со стороны кухни доносится бормотание радио. тэён перешагивает порог, и свой драный свитер натягивает на худощавое тело, приводя иссиня-чёрные волосы в полнейший беспорядок. пачку с краской пихает в грудь, чуть сильнее, чем нужно, отступает на шаг назад, за пределы квартиры, довольный собой до безумия. думает, что чёрт бы с ним – доён такой ошеломлённо-беззащитный, что его бы целовать до беспамятства, но нужно ждать. и он ждёт, с надеждой, со скрещенными за спиной пальцами. и когда доён приходит в себя и привычно захлопывает дверь у него перед носом, он почти позволяет себе расхохотаться. ещё не всё потеряно. в магазин он приходит вторым – доён сидит, выставив ноги в тяжёлых ботинках в проход, и волосы у него синие, это видно даже в рассеянном лиловом полумраке. тэён опускается на коленки, хлопает по одной из них ладонью. - почти как новая, - с дурацкой, непривычной улыбкой, но доён смотрит внимательно, без единой эмоции на лице. - ты всё ещё трус, в курсе? - конечно. - ты не спросил почему, - тэён устало откидывает голову назад, готовится слушать. – ты трус, потому что не можешь сказать мне нет, никогда не мог. трус, потому что про травмы свои врёшь, потому что знаешь – скажи я «никогда в жизни больше не танцуй» или «никогда не стучи больше в мою дверь», и твоему душевному равновесию конец, ведь… - просто заткнись. - мне было интересно, смогу ли я так, - упрямо продолжает доён, не отводя взгляда. – ты ведь сам знаешь – я стараюсь ничего не ломать, хоть получается и паршиво, и тебя мне ломать - ни к чему, совсем, хочешь – верь, но… но знаешь, я подумал, а вдруг он скажет «сломайся, доён, прошу» - получится ли тогда? - тебе идёт синий, - отвечает просто на это путанное, но искренне, делая вид, что дыхание совсем не перехватило. – и оранжевый. и розовый, наверное, пойдёт тоже, а ещё ты прекрасен в своём безумии, в своей отрешенности, и твой мир мне роднее того, что гудит вон за той дверью, и, знаешь, я так привык к твоей грубости, что. доён не слушает больше, и вместо того, чтобы узнать крывшееся за этим «что» узнаёт, что у тэёна горькие, как полынь губы и горячие пальцы. что под диковинной лампочкой его волосы тоже отливают синим, и что он пахнет морозом и корицей – домом. что у него глаза блестящие и шершавые ладони, и быстро бьющееся сердце, и он действительно не способен сказать ему «нет», потому что на еле слышное «поцелуй меня ещё раз» только улыбается в доёновы губы. и целует ещё.