СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      Как же это логично! А чего еще я мог ожидать? Конечно, она отказывается. Тоже мне, герой любовник, сам виноват, и кто мне вообще, сказал, что без моей славы я буду кому-то нужен?       Мы сидим несколько мгновений в молчании.       Да и она хороша, появляется в моей жизни как снег на голову, распаляет в груди огонек, а затем холодеет, снова дает надежду и снова отвергает. Я не привык к такому, обычно женщины сами падают к моим ногам, когда-то это было приятно, но теперь уже чаще претит. Но не Она, не слыша моего голоса, не видя меня на сцене, она, наверное, даже и не поняла бы, почему другие сходят с ума.       Даже сейчас она смотрит на меня так, будто не понимает, что здесь делает. Но больше я не стану ее терроризировать, что ж, если так получается. Даже Боги не всегда получают, что хотят — смеется надо мной мое же подсознание.       Я опускаю руки и вдруг чувствую в кармане брюк ее ракушку, зачем она мне ее дала? Она стала для меня чем-то неоправданно особенным, но теперь все куда-то улетучилось.       Я кладу ее на стол и пододвигаю вперед       — Это твое. — Говорю я, мельком взглянув на Маргариту и убедившись, что она «слушает» меня. — Возьми.       Мне хочется снова увидеть ее улыбку, но она только спокойно смотрит на ракушку, потом на меня и говорит:       — Нет, это был подарок, оставь.       — Она не нужна мне. — Быстро говорю я, не находя никаких изменений в ее выражении. — Если я не могу…       Она лишь станет неприятным напоминанием, о том, что я не смог получить единственного чего хотел… Кого хотел.       — Поехали домой. — Сдержанно говорю я — даже на мгновение не покажу, что это меня расстроило, ну уж нет, такого удовольствия я ей точно не доставлю. И так пусть радуется, что удалось задеть меня за живое. Да, не стоило мне срывать маску так скоро.       Больше не глядя на нее я поднимаюсь, подхожу к официантке, она так на меня смотрит, будто узнает меня, но я скуп на эмоции, быстро расплачиваюсь и выхожу из ресторана. Маргарита идет за мной. Она немного задерживается у выхода, но я открываю перед ней пассажирскую дверь, приглашая подвезти. Как бы там ни было, я не оставлю ее здесь одну посреди ночи.       Мы едем в молчании, я слежу за дорогой и думаю, что делать, если те уроды еще во дворе. Будем надеяться, я достаточно их напугал, чтобы они разбрелись по домам. Я чувствую, как Она сверлит меня взглядом, но делаю вид, что не замечаю этого. Мне нечего ей сказать, да, думаю, и она ничего нового не придумала.       Вдруг раздается звонок, я с удивлением смотрю на номер.       — Боря? — Спрашиваю я и смотрю на часы, 2:47. — Ты не спишь?       — Прости. — Отвечает он, слегка заплетающимся языком. — Да мы все в кафешке сидим. — Я слышу, как на заднем плане у него играет музыка. — Ты приехал уже? А то был вне зоны, чего-то…       Медленно и с запинками говорит он, а я нетерпеливо хмыкаю, призывая его переходить ближе к делу.       — В общем, Ваня, на тебя вся надежда. — Констатирует он, хотя еще не успел сказать, что ему нужно. — Звонил Игорь Григорьевич… - Он останавливается, будто забыл, о чем хотел сказать. — Ну, Коняев.       — Да я понял! — Выдыхаю я — сейчас явно будет что-то не очень приятное.       — Короче, ты сможешь завтра выйти на замену? — Спрашивает он, но, не дожидаясь ответа, добавляет. — Только второй акт, честно, больше некому, а ты уже в Питере.       — Боря. — Раздраженно говорю я, но выдыхаю и продолжаю спокойнее. — У меня на этой неделе первые выходные за два месяца, это нормально?       — Ваня! — Начинает хныкать он. — Режиссер тебя на руках будет носить, честное слово, просто…       — Стой, стой. — Прерываю я его. — Не уговаривай, я выйду.       — Боже, ты лучший, спасибо… — Тараторит он. — Прости, что так…       — Боря, все успокойся! Во сколько?       — В четыре там будешь?       — Ладно.       — Ваня. — Снова начинает он, и я напрягаюсь, неужели что-то еще? — А потом обратно в Москву ты помнишь?       Я недовольно поднимаю брови, конечно, я помню, зачем спрашивать, но я все сваливаю на несколько лишних бокалов и, продолжая ехать по пустой улице, отвечаю:       — Конечно, я уже и билет купил, в понедельник в восемь утра уезжаю, к двенадцати буду уже у вас, не волнуйся.       — Хорошо. — Кажется, расслабляется он. — Выспись перед завтрашним.       — Да вы уж тоже там закругляйтесь.       — Спокойной ночи, Вань.       — И тебе, и тебе. — Я вешаю трубку и сжимаю руль. Я, конечно, все понимаю, но я надеялся хоть немного отдохнуть.       Дорога свободна — середина ночи, даже странно, видимо, во мне так бушуют эмоции, что о желании спать даже не идет и речи.       Через десять минут мы подъезжаем к Ее дому, во дворе безлюдно, я выдыхаю и останавливаюсь. На Маргариту я не смотрю, она на несколько секунд задерживается, но затем выходит из машины, захлопывает дверь и скрывается в своей парадной. Я только бросаю ей взгляд вслед и вижу пышную копну непослушных рыжих кудряшек, спадающих до самой поясницы. Это мгновение так живо отпечатывается в моей памяти, что я еще несколько секунд после ее ухода не могу оторвать глаз от темной парадной.       Я опускаю голову на руль — сложный денек. А затем через весь город лечу домой.       Конечно, там тихо — все уже спят, чтобы ненароком не разбудить Марину ложусь на диване в гостиной. Не разбудить? Нет, просто, мне стыдно, но даже себе в этом признаваться я не хочу.       Я никогда об этом не думал, но какая же у меня все-таки хорошая жена, несмотря на все мои разъезды, задержки допоздна, роли и толпы фанаток, она меня, кажется, любит. Или, по крайней мере, она ни разу ни в чем меня не упрекнула, всегда поддерживала, и не важно, что уже давно у нас не ладится с романтикой, но она мой друг, и я знаю, что могу ей доверять. А может ли она мне?       Мы идем на стадион. Я, Марина и Маша. На улице очень пасмурно, все блеклое, серое. Мы занимаем места. Стадион пустой, нет ни фанатов, ни футболистов, и сидим мы так далеко, что я едва могу видеть поле. Девочки о чем-то разговаривают, а я впиваюсь руками в кресло, потому что меня вдруг охватывает неоправданная боязнь высоты. Кресла стоят практически вертикально, а мы расположились на самом верху, и мне кажется, я почти чувствую, как ветер раскачивает стены.       — Пап, тебе чего страшно? — Смеясь, спрашивает Маша, но я не успеваю ответить. Начинается сильнейший ливень, а под крышу пробирается поток ветра, закручивается и начинает превращаться в смерч.       — Нет, это не может быть ураган, сегодня обещали хорошую погоду. — Кричит Марина, но я едва ее слышу, все вокруг заглушают завывания ветра, а затем этот вихрь вырывается со стадиона.       Мы выбегаем на наружный балкон, все еще на самом верху здания и перед нами открывается ужасная картина:       До самого горизонта все небо затянуто тяжелыми иссини-свинцовыми тучами, всполохи молний появляются так часто, что все освещено их холодным ярким светом, а гром и вовсе не перестает. Я опускаю глаза вниз и понимаю, что весь город погружен под воду минимум по пояс. По дорогам текут бурлящие грязные реки, сметая все на своем пути, а дождь и не собирается прекращаться.       Мы выбираемся наружу. Я оглядываюсь и понимаю, что все это время даже стадион относило течением, и он как большой плот сплавлялся через весь город.       Я не знаю, куда мы идем, но от дерева к дереву по пояс в воде, едва сопротивляясь потокам, мы продвигаемся в обратном направлении. Маша убегает куда-то вперед, а я все время оборачиваюсь, стараясь не потерять Марину из виду. Вдруг я вижу, как ей тяжело пробираться через все эти потоки, сил почти не остается, но я ничем не могу помочь. Все вокруг гремит и сверкает. Тогда я, наконец, понимаю, что боюсь ее потерять. И неожиданно меня поражает мысль: нужно срочно убираться из воды, потому что, если ударит молния — не выживет никто!       На этом я просыпаюсь. За окном светло, по крыше барабанит дождь.       До чего я дошел, мне уже снится конец света. Темная картинка все еще стоит перед глазами.       Я сажусь, стираю со лба пот и понимаю, что уснул в одежде, а еще кто-то, очевидно, Марина, накрыл меня пледом. Я смотрю на часы — двенадцать часов дня. Во сколько там, Боря вчера говорил? В четыре. Значит, если напрягусь, еще и в спортзал успею.       Я поднимаюсь и иду на кухню, там Марина жарит блинчики.       — Доброе утро. — Через силу улыбаюсь я и целую ее в макушку. Она удивленно поднимает брови — я так особо никогда не делал — но потом улыбается и тоже приветствует меня.       — Приехал ночью? — Спрашивает она, хотя это очевидно. — Я думала, ты должен только сейчас приехать. Но я рада.       — Да, решил… — Протягиваю я, нажимая на кнопки кофе машины, и понимаю, что у меня ужасно трещит голова.       — Не выспался? — Спрашивает жена, видя, как я щурюсь и потираю лоб.       — Сон неприятный приснился. — Отвечаю я, и ухожу в ванную, пока она не спросила, какой.       Когда я возвращаюсь, выгляжу уже посвежее. Кофе готов, блинчики с пылу с жару стоят на столе, и я не могу не улыбнуться, благодарно, глядя на Марину.       — Очень вкусно. — Говорю я, уплетая третий блин и допивая кофе. — Но я сейчас в зал, так что потом доем.       Она улыбается и кивает — никогда со мной не спорит.       Я быстро собираю спортивную сумку и уезжаю, уже примерно в час я в спортзале вовсю тренируюсь. Пока бегаю, поднимаю гантели и качаю пресс, плохие мысли улетают, и головная боль потихоньку проходит. В наушниках у меня играет музыка, которую мне сегодня предстоит исполнять.       Вдруг, задумавшись, я поворачиваю голову и вижу копну непослушных рыжик кудряшек, разметавшихся по худеньким узким плечам. От неожиданности я спотыкаюсь, и меня чуть не уносит в зеркало, висящее на стене, но я ловлю равновесие и смотрю в тот угол, где видел Ее, но там пусто.       Я мотаю головой. Еще не хватало того, чтобы она мне начала мерещиться.       После принимаю душ, переодеваюсь и еду прямо в театр. Езды там минут пять, но с пробками получается двадцать, но без десяти четыре я уже паркую машину и захожу внутрь. На входе пока никто не караулит.       Настроение у меня неплохое, но когда захожу, выясняется, что репетиция уже в самом разгаре, а Боря мне сказал время навскидку. Поэтому, ни на каких руках, как было обещано, Коняев меня носить не собирается, может даже больше — устроит нагоняй. Но этого не происходит, потому что своих сцен я еще не пропустил, и ход репетиции не нарушил.       Мы успеваем дважды прогнать весь спектакль, не полностью, конечно, и в темпе вальса, но шаги я успеваю вспомнить. Затем расходимся на грим и начинаем чеки.       С моим участием нужен только один дуэт, так что пока я ухожу в гримерку, которую делю с Костей Катаниным, что меня вполне устраивает. Когда он появляется, я вижу в зеркале его удивленное выражение, но объясняю, что на подхвате и он довольно улыбается с таким видом, будто говорит: ну если так, то ладно уж оставайся.       С гримом покончено быстро, его там почти не требуется, и я отправляюсь на сцену. А через два с половиной часа я уже выхожу в свет софитов со своей последней арией. Все идет к финалу, раскрываются карты, главные герои находят друг друга. И вот, наконец, я должен сказать финальные слова.       Я широким жестом обращаюсь к залу, в лицо мне светят слепящие фонари, так, что с трудом можно понять есть ли кто-нибудь в зале, но, несмотря на это, у выхода из зала я все равно замечаю Ее стройную фигурку и пожар рыжих волос, снова безжалостно удаляющихся от меня.       У меня перехватывает дыхание. Пока слежу, как она выходит, не могу даже моргнуть. Но вдруг кто-то прикасается к моему плечу, будто стараясь успокоить, конечно, по сцене это очень к месту, но мы этого не репетировали. Я отвлекаюсь и смотрю в глаза Славе Штыпсу, который поднимает брови, мол — продолжай. Я снова нервно вглядываюсь в темноту, но ее там нет, и, похоже, и не было ни для кого кроме меня.       С горем пополам я заканчиваю спектакль, но кажется, зритель не замечает осечки. Все аплодируют как обычно, и я облегченно выдыхаю.       Конечно, после спектакля мне никто ничего не говорит. Может из вежливости или уважения, а может просто думают, что я специально затянул, чтобы выглядело эффектнее, в любом случае, никаких претензий нет.       Я перевожу дыхание, смываю грим и уезжаю. Удается удалиться без особых задержек у выхода. Но к вечеру и так никчемное настроение совершенно исходит на нет.       Но что же может случиться дальше? Я не могу себе позволить начать сходить с ума из-за нее, это не правильно и я сам это понимаю. И все же, я хочу видеть ее, чувствовать, прикасаться.       Мы идем по Невскому в сторону мойки. Она несет с собой какой-то нелепый складной самокат, мы разговариваем так, будто мы старые друзья, но давно уже не виделись. Над городом нависает темная звездная ночь, но вся улица освещена желтым рассеянным светом глаз-фонарей, и люминесцентными вывесками множества магазинов и кафе, которыми усеяны центральные улицы.       Я беру ее за руку — она нисколько не против, это прикосновение кажется таким естественным и необходимым, как глоток воздуха, и я легко увожу ее в небольшую дверь.       Внутри старого здания с вычурным фасадом гордо расположилась ярко освещенная зала с колонами и полом, покрытым узорчатой итальянской плиткой. Я обращаю свое внимание на мужчину, стоящего за стойкой администратора. Вид у него неприятный: странный, поношенный камзол с непонятно зачем оторванными рукавами, нелепая прическа: плешь на голове, а сзади косичка, сам мужчина высоченный и широкоплечий, будто титан, на лице у него родимое пятно, глаза разные: черный и неестественно-рыжий, а изо рта торчат два отвратительного вида желтых клыка, как у ядовитой змеи.       — Все, что вам нужно. — Протягивает басом мужчина, указывая рукой куда-то вглубь отеля.       Я все еще держу Маргариту за руку, боясь ее потерять, самоката у нее уже нет, и вдруг в голове проносится мысль: «теперь мне ничего не мешает».       Мы неестественно быстро оказываемся у номера. Я открываю дверь и вижу просторную комнату: на окнах тяжелые бордовые занавески, весь пол застелен одним большим ковром, везде в вазах стоят цветы на любой вкус, так что по комнате разливается приятный аромат, свет льется только из коридора, в котором мы замираем в изумлении, и от множества свечей, расставленных на столиках и комодах. Но самое приятное, это огромная, высокая кровать с таким же бордовым, как и занавески, балдахином, занимающая полкомнаты.       И как только я переступаю порог, меня охватывает неудержимое желание. Я оборачиваюсь к Маргарите, она стоит передо мной в своей легкой рыжеватой юбке, едва прикрывающей середину бедра, и блузке с тремя расстегнутыми пуговицами, и смотрит на меня огромными глазами, в которых я с жаждой читаю: «Сделай это, скорей же!».       Не дожидаясь особого приглашения, я набрасываюсь на нее, прижимаю к себе, а она обвивает мои бедра своими голыми ногами, поощряя наше страстное слияние. Я поднимаю ее как пушинку одной рукой, а другой резко срываю блузку, так, что во все стороны летят пуговицы. Она не сопротивляется моим загребущим рукам, даже наоборот, обнимает меня за шею, гладит по спине, запускает пальцы в волосы и прижимается ко мне голой грудью. Когда она это делает, я начинаю дрожать от того, что все мое естество напрягается и я жажду, наконец, насладиться ее теплом. Я впиваюсь губами в ее шею, мне хочется ее кусать и целовать, пробовать на вкус, вдыхать запах ее кожи. Таким же, как и прежде резким движением я срываю с нее юбку. Затем без промедлений, но осторожно, как хрустальную вазу, бросаю ее нежное едва загорелое тело на кровать, а сам хищным движением запрыгиваю сверху. Наше ложе проминается под тяжестью, видимо, моего тела, потому что Маргарита, практически невесома, и я чувствую, как она подается мне навстречу. В предвкушении сладостного жара я открываю глаза… Но Маргариты нет, а я вижу только потолок своей спальни.