СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      Через мгновение я вижу краем глаза, как его губы начинают шевелиться, и удивленно уставляюсь на него. Неужели он забыл, что я его не слышу, или он просто ругается вслух, чтобы выпустить пар? Но через мгновение, проследив за его взглядом, я понимаю, что он просто говорит по телефону — на дисплее Вольво светится номер.       Но сразу понять, о чем речь я не могу и очень удивляюсь, с кем это он может говорить среди ночи, хотя почти сразу вспоминаю, что у него есть жена, и мне вдруг хочется прямо на ходу открыть дверь и вырваться из машины. Зачем он вообще мне об этом сказал, чтобы сделать побольнее? Кажется, получилось.       Я вижу, как Он качает головой, отрицая что-то, а потом, кажется, начинает злиться и кричать. Похоже, люди с трудом друг друга слышат, даже не имея проблем со слухом.       Но вскоре Иван поднимает руку, останавливая своего собеседника и, хмурясь, кивает, без особой радости с чем-то соглашаясь. А потом его брови вновь взлетают вверх, кажется, чего-то он не ожидал услышать и снова выходит из себя — его не сложно выбить из колеи, или, может, мне только это кажется, похоже, он умело берет себя в руки, как делал уже множество раз.       Вдруг я отчетливо вижу, как он говорит:       — Конечно… билет… восемь утра… не волнуйся.       Затем он немного улыбается, но совсем не весело, и прощается. Я снова уставляюсь в окно, надеясь, что он не заметит, как я за ним подглядываю.       На улице уже совсем светлеет, но фонари еще горят, так что они мелькают, на несколько секунд освещая мое лицо, и от этого скорость Вольво кажется запредельной. Я хочу поскорее попасть домой и понимаю желание мужчины рядом со мной как можно скорее избавиться от меня.       Вдруг, я вспоминаю о людях, что еще могут караулить во дворе, но когда мы приезжаем, а это происходит очень скоро — у дома пусто. Я оглядываюсь и облегченно выдыхаю, но потом снова перевожу глаза на Ивана, в надежде, что он, наконец, меня заметит, но этого не происходит и меня будто окатывает ледяным дождем. Я начинаю немного дрожать, а на глаза наворачиваются слезы и вот я уже рада, что он на меня не смотрит, как бы я объясняла свои рыдания?       Он останавливает машину, но я продолжаю на него смотреть, не шевелясь и все еще надеясь понять, что же может привести его в нормальные человеческие чувства? Хотя, мне ли об этом рассуждать, девушке, которая за двадцать лет ни с кем не встречалась и даже особо не дружила, хотя, это моя вина? Интересно, за что мне такие испытания: слухом, Иваном? Я в прошлой жизни должна была очень сильно накосячить, чтобы в этой мне было так тяжело.       Глаза полны слез, так что все вокруг размыто, но я все равно хорошо вижу его широкие скулы и прямой нос, изогнутые брови и полные губы и только в глаза заглянуть боюсь, потому что не выдержу, увидев в них прежний холод. Мои мысли складываются в белый стих, а из глаз, падают две слезинки, и вот я могу признаться сама себе: все же я хочу, чтобы Этот мужчина увидел их, и, наконец, понял, что стал значить для меня за это короткое время.       Но он продолжает смотреть куда-то в пустоту, в которую отправляюсь и я, открывая дверь Вольво и выходя на ночной холод Питера, с осознанием того, что сама испортила и упустила хоть и мимолетную, но надежду на нечто невероятное и восхитительное.       Захлопнув дверь, я всхлипываю всей грудью и больше не могу сдержать рыдания, мне хочется обернуться, чтобы хоть на мгновение увидеть его глаза, запомнить их тихую глубину. Но понимаю: предательские фары машины только ослепят меня, не позволив, окунуться в этот океан, но ему продемонстрируют мое заплаканное лицо и дрожащие плечи, так что и я оставляю ему о себе лишь мимолетное воспоминание и скрываюсь в спасительной темноте подъезда.       Я поднимаюсь по лестнице, с каждым пролетом боясь перед собой увидеть ту уличную шайку, что чуть не поймала меня. Хотя теперь мне кажется, что было бы не так больно, если бы все-таки Он не появился. Может, я бы отделалась разбитым носом или губой, в крайнем случае, сотрясением и парой сломанных ребер, но все же это кажется мелочью по сравнению с разбитым сердцем и истерзанной душой.       Как же такое возможно? Пять дней. Если бы еще неделю назад мне кто-нибудь сказал бы, что за пять дней я встречу человека, которого буду понимать с полуслова, влюблюсь — да, надо быть честной, очень похоже на то, испытаю весь спектр чувств и в итоге останусь с разбитым сердцем, я бы рассмеялась и сказала, что этот человек ничего не понимает в настоящих чувствах. А теперь мне хочется завыть от безысходности, но я не могу себе этого позволить, потому что открываю дверь в квартиру и задаюсь одной целью — не разбудить маму.       Я скидываю кеды и берусь за куртку… В глазах темнеет, а земля почему-то начинает сильно качаться. О, Боже мой! Моя куртка висит на вешалке, где и была весь день, а я круглая идиотка, которая и может только: бередить раны и наступать на те же грабли.       Я прохожу в свою комнату, стаскивая с плеч Его пиджак, и аккуратно вешаю на спинку стула, будто это не одежда, а святой Грааль. Вокруг сразу растекается приятный запах одеколона и кожи, который мне стал таким родным за несколько часов, что я даже его не замечала, но он прекрасен. И, может, это не совсем равноценный обмен — ему досталась от меня только ракушка и то, не совсем моя, но в теории он большего и не заслужил…       Нет, заслужил, конечно, но должна же я себя чем-то успокаивать. Хотя, если это, вдруг, окажется его любимый пиджак, без которого он жить не может… Я была бы не против, чтобы Он приехал за ним, я бы смогла увидеть его вновь, правда, что-то мне подсказывает — больше он никогда не вернется.       Через несколько минут я кидаюсь спать. Именно кидаюсь, потому что падаю в постель, как мешок с зерном, так я измучена, или, если хотите, ныряю, как в омут с головой, надеясь хоть ненадолго забыться. Даже не принимаю душ, потому что мои волосы все еще пахнут Им, а я очень не хочу терять это блаженство.       Но как только я ложусь, на меня с новой силой наваливаются сожаление и обида на все вокруг за то, что мне выпало переживать. Я гляжу в темный потолок, еще не освещенный первыми лучами нового дня, и из уголков моих глаз текут горячие слезы, которые я не в силах остановить.       А я лежу и все же не могу понять, как некоторые люди не чувствуют запахов так сильно или так вкусно, или не видят так ярко и так далеко. Я стараюсь научиться понимать людей, но к чему все это? Ведь не замечать ничего вокруг себя гораздо проще и спокойнее, чем чувствовать и терять.       Наконец, наверное, после часа проведенного в слезах и раздумьях я проваливаюсь в пустой безликий сон, в котором нет ничего, но в тоже время, который проходит очень быстро и не дает ни на секунду забыть о переживаниях, с которыми обладатель подобного сна ложился в постель.       Следующий день проходит как в тумане и ничего не меняется.       В воскресенье я просыпаюсь, когда часовая стрелка уже подбирается к полудню. Когда я смотрю на голубое небо, мне становится немного легче и даже обида начинает потихоньку отступать, но тут я поворачиваюсь и вижу на спинке стула с колесиками свой Грааль. И меня опять охватывает, не печаль, нет, но истома, похожая на бессилие и одновременно желание что-то получить, и я знаю что, вернее, Кого, так что из этого разлома вновь начинает просачиваться горечь безысходности.       Я с трудом поднимаюсь с постели и иду в душ. В квартире душно и жарко, окна были открыты всю ночь так, что знойный воздух палящего утра успел пробраться в дом и начать досаждать его жителям. Мама как обычно уехала на работу. А я, пытаясь избавиться от тупой иглы колющей мне затылок, забираюсь под прохладные струи душа, и, действительно, тяжесть начинает потихоньку отступать.       Может, я совсем схожу с ума, но когда возвращаюсь в комнату — первым делом подхожу к стулу на колесиках бесполезно стоящему у стены и только иногда служащему вешалкой для моей одежды. Или не совсем моей. Не в силах сопротивляться я склоняюсь над серым огромным пиджаком, мирно висящем на спинке, и всей грудью вдыхаю аромат — голова начинает немного кружиться. Но было бы нелепо, если бы Он так сводил меня с ума, так что я скидываю все на духоту, которая и не собирается сдавать позиции, все сильнее сдавливая стены моей комнаты.       Когда мое положение становится совсем нестерпимым, а происходит это примерно через полчаса, ведь я не могу найти себе места в раскаляющемся ящике моей квартиры — что поражает до глубины души — обычно в Питере такой погоды не найдешь. Или найдешь, но тогда стоит ожидать второй вариант: после будет такая гроза, что даже атеисты начнут молиться, чтобы конец света не наступал.       Я хватаю рюкзак, запихиваю туда почти дочитанную книгу, блокнот и карандаш — на меня вдруг нападает непреодолимое желание выпустить свои эмоции на белый лист блокнота-реаниматора.       Я вырываюсь из темноты подъезда под яркие безжалостно палящие лучи солнца, но все равно довольно выдыхаю — на улице приятнее. Недолго думая, я опускаюсь на скамейку, недалеко от дома на детской площадке и раскрываю блокнот, перед моими глазами появляется лишь один образ, воздух передо мной будто сгущается, и я вижу лишь Его лицо, с холодным пронзительным взглядом. Но рука не поднимается его рисовать, есть опасность, что я не выдержу и залью слезами всю площадку, а кому это нужно?       Поэтому я оглядываюсь, ища объект для вдохновения, и вижу маленьких детей: они бегают и лазают по площадке с радостными лицами не обремененные никакими мыслями и проблемами. Их головки чисты от всякого рода гадостей, которым часто подчинены умы взрослых, и от этого на них так приятно смотреть — заряжаешься этой чистой энергией и сам, будто, на мгновение забываешь обо всех заботах. Я невольно улыбаюсь, глядя на маленькую светловолосую девочку с круглым личиком и в желтом платьице, она очень милый и красивый ребенок. Сразу мой карандаш касается листа, а затем я пытаюсь найти глазами ее родителей, но это не так-то просто. Поэтому я быстро бросаю попытки, продолжая наносить штрихи на бумагу.       И, примерно, через четверть часа в моем блокноте появляется набросок. Любой бы, кто увидел его, сказал бы, что это хорошая работа, но я невольно свожу брови и даже сжимаю кулак — она неживая, ее взгляд какой-то туманный, поза неестественная, будто я пытаюсь нарисовать не ребенка, а состояние своей души, если так, то получается идеально, но это обман. Я захлопываю блокнот — реанимация прошла неудачно, меня только с новой силой накрывает досада. Тогда я берусь за книгу.       Что мои переживания по сравнению с переживаниями главного героя? Тут не поспоришь. Я открываю роман с самого начала и начинаю просто перелистывать страницы, не жаждая получить от этого действа какого-либо результата, я просто наслаждаюсь, переворачивая листы, наполненные глубинным смыслом. Но вдруг мои глаза цепляются за единственную фразу, и я удивленно моргаю, подняв брови, затем перечитываю еще раз, и улыбка горькой иронии прокатывается по моему лицу.       «И зачем вы хотите утешать людей, которые, обыкновенно, только благодаря своей глупости причиняют себе муки?» — В такие слова складываются передо мной буквы, и я закрываю глаза — что это такое, почему даже глупые совпадения издеваются надо мной? Книгу я тоже захлопываю и более к ней не возвращаюсь. Просто сижу на жаре в тени старых тополей и пытаюсь успокоить бурю, что начинает зарождаться внутри меня.       Сразу после работы мама снова собирается уехать на дачу к своим родителям, и я начинаю всерьез подумывать, не отправиться ли с ней, или, может, наконец, написать Нике. Через два дня у моей подруги финальный отчет по практике, а дальше она будет свободна, так что мы сможем встретиться и хорошенько повеселиться.       Но все это лишь мысли, чтобы отвлечься и в жизнь я их не воплощаю, потому что с трудом могу в данный момент хоть что-то предпринимать. Домой я возвращаюсь к обеду, но от того, что я поздно встала, происходит это, когда солнце уже сильно нависает над горизонтом, беспощадно пронизывая пологими лучами все на своем пути. Я обедаю и сажусь в гостиной перед телевизором, взяв в руки пульт и начиная бесцельно по кругу листать каналы.       Одни из моих любимых передач, это новости — там внизу есть бегущая строка, благодаря которой я могу хоть что-то понимать в быстрой, строгой речи ведущих. Но ни по каким каналам, как назло, новости не идут, так что я оставляю играть какой-то, кажется, добрый, смутно знакомый из детства, советский мультик.       Через какое-то время меня вдруг охватывает необъяснимый приступ жажды, вынуждающий подняться и налить себе чай, но я успеваю сделать лишь один глоток, потому что, когда возвращаюсь в комнату, кружка выскальзывает из моих рук и, наверняка, с неприятным грохотом падает на пол, разлетаясь на миллионы маленьких осколков.       Это была моя любимая кружка — подарок от дорогой подруги, и, может, поэтому я не могу дышать, или потому что несколько маленьких осколков беспощадно вонзились в мою ногу, или, все же от того, что я вижу Его перед собой. Из телевизора на меня смотрят нежные голубые глаза, совсем не такие, как я видела в кафе или машине, он улыбается какой-то очень красивой женщине, стоя рядом с ней на сцене и… поет?       Обманщик! Он говорил, что он актер!       Мне вдруг становится безумно обидно, но это все детские глупости. Конечно, я расстраиваюсь лишь из-за того, что не слышу его, мне кажется, у него самый приятный голос на свете, но нельзя винить его в том, что я не могу его услышать. Или в том, что он не рассказал мне чего-то, может, он не хотел меня расстраивать? Думать, что Иван позаботился о моих чувствах очень приятно, хотя выглядит это малоправдоподобно, как бы я этого ни хотела.       И все же я остаюсь стоять в луже холодного чая, со стеклянной крошкой в ноге, с раскрытым ртом глядя на Этого Мужчину. Все-таки он безумно красив и, понятно по рукоплещущей толпе, талантлив, и он… не мой… В этот момент я, наконец, начинаю искренне улыбаться, кажется, первый раз за несколько последних дней. Странное чувство эйфории накатывает волнами и тиски, сдавливающие мои ребра, начинают потихоньку ослабевать — кажется, это счастье, хоть я и с трудом понимаю, откуда оно могло взяться.       Я убираюсь в комнате, спасаю свою ногу. Концерт кончается, и я странно довольная иду спать, возможно, просто, мои нервные клетки окончательно вымерли, и именно поэтому я так странно себя чувствую — верую — все еще будет хорошо. Засыпаю я рано, когда небо еще приятно голубое и освещено последними лучами заходящего солнца. И сон мой начинается мирно, без каких-то ярких красок или потрясений, обычный, спокойный сон, который на утро и не вспомнится.       Но вдруг, когда солнце уже давно скрылось, а небо стало непроницаемо черным, подчиняясь какой-то непонятной силе, которая будто выталкивает меня из моего блаженного сна, я открываю глаза, и сердце мое замирает, а к горлу подступает ком, и желудок сжимается в приступе тошноты. От ужаса я отталкиваюсь руками и ногами от кровати, резко подаюсь назад и от этого сильно бьюсь затылком о стену так, что мне кажется — по старым стенам прокатывается звон. И все это от того, что я вижу перед собой в темноте огромную тень — очертания высокого, широкоплечего человека, стоящего у моей двери.