СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      Все внутри сжимается, заставляя сердце снова забиться, но через мгновение убийца, а я всем естеством чувствую, что передо мной точно человек очень опасный, начинает плавно приближаться ко мне, и в груди начинает колоть, а на глаза наворачиваются слезы.       От ужаса я вжимаюсь в холодную стену, и этот холод маленькими иголочками прокатывается по моему телу, вызывая отклик трепетания в каждой клеточке. И, наконец, неизвестный проплывает еще немного вперед и останавливается в островке лунного света, его лицо меняется, будто это не входило в его планы, и теперь он становится немного растерянным.       Я, наконец, вижу его и очень отчетливо, может, даже слишком для такой странно-темной ночи. Мужчина передо мной очень высок и плечист, но на нем надет слишком маленький для него камзол цвета хаки, который не сходится на широкой груди и у которого оторваны рукава, потому что объемные руки незнакомца в них просто бы не влезли. Так же на его груди красуется большой из потемневшего металла, кажется, старинный медальон с большим янтарем посередине. Макушка у него плешивая от чего блестит в лунном свете, но сзади, как у китайских правителей древности волосы убраны в косу, обтянутую чем-то, от чего она больше напоминает змеиный хвост. На половине лица у него родимое пятно, похожее на дракона и глаз, который ближе к нему, будто пылает драконьим пламенем, другой же наоборот темный и пустой. А во рту у убийцы два изогнутых клыка, как у кобры.       Но я немного выдыхаю, теперь в свете пришелец не кажется мне таким страшным, все же было хуже, когда он оставался бесформенной тенью в темноте, и я не могла видеть его лица. И мне кажется, что даже если бы я могла слышать, я бы все равно не поняла, что он проник в мою комнату, потому что он, должно быть, двигается крайне бесшумно — все хорошие убийцы должны быть бесшумными. А он, несомненно, из их числа.       И вот, в третий раз в голове повторив, кто он такой, я даже почти перестаю бояться, будто примиряюсь со своей судьбой и теперь просто жду конца, но и мой ночной гость никуда не спешит, он все так же остается стоять в островке света, глядя на меня пылающим глазом.       — Кто вы такой? — Надеясь резко спросить, проговариваю я, но замираю, уже зная, что ответит пришелец.       — Я тот, кто пришел к вам по делу, Маргарита Александровна. — Говорит мужчина, как мне кажется, очень низким, гортанным голосом. Я почти не вижу его губ, но от того, что я знаю, что он ответит, мне совсем не нужно читать его слова.       — Как ваше имя? — Продолжаю я, не отрываясь от пустого и безжизненного глаза, хотя все задаюсь вопросом: может, стоит смотреть в огненный, он кажется менее опасным. Но я не могу оторваться от темной бездны, в темноте кажется, бездонной зеницы.       — Вам разве станет легче, если я назову свое имя? — Резонно уточняет он, но лицо его ни сколько не меняется.       — Вы мое имя откуда-то знаете. — Без упрека отвечаю я, мне почему-то становится очень просто говорить с ним. Либо это сон, либо он здесь чтобы меня убить и украсть ценности из квартиры, не может же он просто так заявиться в чужой дом. В любом случае, перед тем как я узнаю, какой вариант верный, я могу насладиться тем, что легко понимаю собеседника. Даже Ивана, мне не удавалось понимать так просто — вдруг обида и отчаяние — мои неизменные спутники последних нескольких дней, неприятно колют меня в грудь.       — Я не вор, Маргарита Александровна. — Будто прочитав мои мысли, отвечает пришелец, и вдруг мне становится совсем спокойно — все же это сон. — Но в остальном Вы правы и упрекнули резонно, так что я отвечу, что зовут меня Астарт, и боюсь это не сон, но все же Вы вольны остаться при своих сомнениях, так что я не стану Вас переубеждать, а сразу перейду к делу, с которым сюда пришел, а дальше Вы сами для себя все решите.       Я даже слегка улыбаюсь, мне он странно нравится, но я сама не понимаю почему.       — Тогда прошу, начинайте, убийца. — Без злобы легко выговариваю я.       — Не думайте, Маргарита Александровна, что это прозвище меня заденет, я слыхал в свой адрес и более обидные слова, это то же самое, что обозвать вас художницей. — Качает головой мой ночной гость, так что его хищная коса раскачивается в разные стороны.       — Откуда вы знаете все это обо мне? — Не выдерживаю я, поднимая брови.       — Вы же уже решили для себя, что это сон — так что же спрашиваете, здесь может быть все что угодно. — Хитро скалится он, обнажая, очень даже возможно, ядовитые клыки.       — Так Вы не отрицаете, что снитесь мне? — Удивляюсь я — это, кажется, самый нелепый разговор, который я когда-либо вела.       — Не отрицаю и не подтверждаю, кто может знать кроме Вас, что Вам снится, а что нет? — Пространно пожимает плечами убийца, не отрывая от меня взгляда.       — Полагаю, Вы можете. Но сейчас не об этом, у вас было ко мне дело. — Мне интересно, что он еще придумает.       — Ах, Маргарита Александровна, да, да, как же Вам не стыдно намеренно задерживать у себя то, что не Ваше и избегать того, что должно принадлежать Вам по праву? — Загадочно скалится мой визитер и замирает.       — Я не понимаю, о чем вы говорите, выражайтесь яснее, что Вам нужно? — Мне вдруг становится не по себе, он обвиняет меня в воровстве? И еще пытается учить уму-разуму — ничего не понимаю.       — Нет, нет, не мне нужно, а Вам — добрый совет: не отвергайте то, что Ваше по праву и верните, наконец, этот злосчастный пиджак, ведь он мучает Вас, не так ли? — Незнакомец поднимает глаза, а я замираю, задержав дыхание.       — Совсем не так. — Откровенно отвечаю я. Пиджак совсем не причем, он — сладкое напоминание о Нем, хотя, в то же время, и о том, что я по глупости своей разрушила.       — Конечно, конечно, знаю, знаю. — Отрицая любые претензии, закивал пришелец. — И все же, я уверен, Вы будете счастливее, если вернете его.       — Я не уверена, что это Ваше дело, но как бы там ни было его владелец уезжает, и я более никогда его не увижу, так что Ваш совет не вполне ценен. — С сожалением пожимаю плечами я.       — Это еще не весь совет, дорогая Маргарита. — Заговорил мужчина так, будто мы уже стали друзьями. — Мой совет заключается в том, чтобы Вы хорошенько подумали, ведь на самом деле Вы прекрасно знаете, что Вам действительно нужно.       — Нет, не знаю и Ваши загадки ни к чему! — Я начинаю немного злиться, зачем мой же сон старается меня запутать?       — И все же Вы знаете, надо лишь вспомнить кое-что. А он дождется Вас, я в этом уверен и буря Вам поможет. — Заговорщически подмигивает он горящим глазом так, что мне кажется — на секунду все вокруг исчезает, погружаясь в кромешную тьму, но через мгновение снова появляется в свете адского огня.       — Какая буря, вы бредите? — Удивленно спрашиваю я, совсем теряя нить разговора.       — Как же, вот, та самая, что сейчас же накрыла Ваш город. — Он протягивает вперед темную длинную руку.       Я оборачиваюсь на окно, вдруг, как огненный бич по полотну города стегает молния, надвое рассекая огромную тучу, застилающую все небо. Вот почему еще стало так темно — думаю я, просто, все небо затянуто свинцом, скрывающим звезды и луну, а может и сам рассвет. Вдруг мимо окна начинают пролетать мелкие ледяные шарики, потом все больше и больше, снова полосует молния и, наверняка, в то же мгновение грохотом по всему городу прокатывается гром.       Я резко разворачиваюсь обратно к своему собеседнику, но уже поздно — в комнате пусто. И снова квартира освещается ярким всполохом, и я хорошо вижу на спинке стула с колесиками серый пиджак, а на сидении какую-то ни на что не похожую вещицу.       Я закрываю глаза и откидываюсь на подушки, мои веки все еще освещают всполохи, но мне не до этого, теперь я нахожусь в другом месте — в темном и запутанном лабиринте моего сознания, пытаясь вспомнить что-то важное, хотя даже не представляю что. И с этим я теряюсь где-то в закоулках памяти.       Я просыпаюсь рано, когда тучи над домом уже нет, небо становится светло-серым и непроницаемым, но все равно я чувствую, как что-то неумолимо на меня давит. Я разворачиваюсь, но не удивлюсь, вернее у меня просто нет сил, чтобы показать мое удивление, у меня такое ощущение, будто я всю ночь разгружала вагоны, но почему-то ни вагонов, ни ящиков поблизости не видно.       Я просто смотрю на медальон с большим рыжим камнем, который был на груди моего визитера, и понимаю: вот теперь я точно не сплю, тогда что же это? Все-таки у меня был ночной гость? Как же он попал в квартиру, и откуда меня знал, и тем более, откуда он знал, о чем я думаю и чего хочу? Вдруг, в моей голове отзываются его непонятные слова: надо вернуть не свое и взять, что принадлежит по праву.       Я судорожно оглядываюсь, но что же я могу сделать, где Его найти, я ведь ничего не знаю, он сегодня уезжает и все кончено, а может он уже уехал… Поддаваясь неведомой силе, которая, очевидно, выше моего понимания, я поднимаюсь и подхожу к стулу на колесиках. Меня так и тянет прикоснуться к старинному медальону, что теперь, когда я сделала несколько шагов вперед, лежит передо мной на расстоянии вытянутой руки.       Оказавшись не в силах более сопротивляются, я протягиваю в белом холодном свете кажущуюся уж слишком бледной руку, и одним пальцем касаюсь самого краешка рыжеватого камня. Вдруг в сознание возвращается момент из нашей с Ним последней встречи, когда он говорил по телефону: «конечно… билет… восемь утра… не волнуйся…» он мог говорить об отправлении поезда — это нелепо, но больше я ничего не могу предположить. Но все же, какую игру затеял этот Астарт? И что ему нужно? Хотя нет, сейчас не об этом…       И вдруг снова неожиданно и непонятно волна неоправданной эйфории захлестывает меня так, что можно ненароком захлебнуться, и в этот момент я абсолютно уверяюсь: да, он говорил про поезд, да, он будет там, и как сказал Астарт, он меня дождется, теперь я почему-то уверена, и я смогу его увидеть. Я верую!       Едва умывшись и почистив зубы, я хватаю рюкзак, закидываю его на плечо и забираю пиджак. На часах 7:17, у меня только сорок минут. Черт меня дернул встать в такую рань?! Обычно, как нормальный среднестатистический студент я сплю до полудня, но только не сегодня.       Пока еду в автобусе затягиваю волосы в тугой пышный хвост, потом пересаживаюсь в метро. Народу вокруг очень много все сутра в понедельник пробираются на работу, но я будто во сне — вся эта будничная суета ни сколько не трогает меня — в голове только одна мысль: я должна успеть. Сердце начинает биться быстрее, а легкие судорожно сжимаются, когда я взглядываю на часы, пробегая по лестнице к эскалатору, ведущему прямо в здание вокзала. Стрелки на моем запястье вероломно клонятся к восьми часам, оставляя мне на подъем и поиски всего три минуты, но я до последнего не сдаюсь.       Я начинаю бежать вверх по лестнице, когда меня охватывает непреодолимо густое ощущение, что эскалатор двигается особенно медленно в это серое утро именно тогда, когда я никак не могу задерживаться, наслаждаясь неспешной поездкой.       Скоро затхлый воздух подземки, пахнущий старой резиной и дешевыми духами, начинает рассеиваться, а по моей спине от предвкушения и бега прокатывается волна жара. Через мгновение я оказываюсь в здании вокзала, обычно я не часто посещаю залы ожидания, но что-то мне подсказывает, что народу не должно быть так много. Я, как в дурном сне, пытаюсь пробиться через толпу, но мои ноги увязают, руки запутываются в плащах и куртках, я протискиваюсь между, все наплывающими, потоками лиц, но все равно двигаюсь нестерпимо медленно. Вдруг я практически осязаю безысходность, странно исходящую от каждого в этом зале, и мне хочется просто упасть и более никуда не бежать. Ведь я поднимаю глаза и вижу над большими двустворчатыми дверями, распахнутыми и зовущими в другой зал побольше, огромные старые часы, и минутная стрелка, неприятно дрогнув, переваливается на четвертую минуту девятого. Я опускаю руки: он все же уехал — я не успела.       Но вдруг передо мной появляется странного вида маленький человек в перламутровых перьях с крючковатым носом и нелепого вида хохолком на голове. Он появляется между высокими фигурами и от его странного вида люди начинают немного расступаться, образуя свободную прогалину.       Странным образом мужчина поднимает зеленую бровь и кивком в сторону перронов подзывает меня к себе. Ни секунды не раздумывая я направляюсь к нему: мне вовсе не важно кто он, почему так выглядит или зачем зовет меня, главное — ступить в образовавшуюся плешь в толпе и, наконец, заглянуть в зал. Я чувствую все это неспроста и я найду Его, чего бы это не стоило, хоть мне придется продираться сквозь эти людские дебри вновь и вновь, пока не увижу Его строгие черты и все же нежные глаза.       Пока я пробираюсь на мгновение передо мной возникает мужчина в черном плаще и заслоняет собой освободившееся пространство, а когда я, наконец, прохожу мимо него, перламутрового человечка с маленькими далеко посаженными глазками уже нет. Но теперь мне не до этого я, наконец, выбираюсь в оставшееся на несколько мгновений окружение и оглядываю с высоты десяти ступенек огромный зал ожидания с высокими потолками весь заполненный людьми.       Как же можно найти кого-то в этом потоке человеко-лиц?       Поджилки мои начинают дрожать, под ложечкой сосет, а я судорожно вглядываюсь в серые фигуры людей, надеясь скорее увидеть одно-единственное лицо, которое уже никогда не смогу забыть.       Но нет. Толпа вокруг меня наконец смыкается, и я уже ничего не вижу. Спускаясь по ступенькам, я двигаюсь по наитью, будто кто-то ведет меня за руку вперед ближе к перронам и к Нему.       Я закрываю глаза всего на мгновение, но этого оказывается достаточно, чтобы прозреть. Широко распахнув ресницы, я, даже, немного пугаюсь — Он стоит примерно в семи метрах передо мной. С удивленным и немного растерянным видом, наверное, таким же, как у меня, он замирает, заметив меня в толпе. Я тоже не двигаюсь с места, потому что у меня ощущение, будто невидимая рука хватает меня за горло, не позволяя дышать, я судорожно хватаю ртом воздух. И вдруг облегчение появляется на его лице, и мягкая улыбка едва трогает его губы. В этот момент с меня будто слетают все оковы — я снова могу дышать.       Мои колени дрожат, я едва могу перебирать ногами, но преодолевая свое волнение и даже страх: вдруг он и видеть меня не хочет. Я делаю несколько шагов к нему навстречу и останавливаюсь, подойдя достаточно близко, чтобы он меня мог слышать в гуле сотен голосов, который наверняка нависает на толпу под высоким потолком вокзала.       Я вытягиваю вперед руку, в которой всю дорогу несла его пиджак, не запихивая его в рюкзак, чтобы не помять, но мои стремления не были вполне удовлетворены.       — Это твое. — Шепчу я, опуская глаза и извиняясь — мне так обидно, что я не всегда могу его понимать и от этого веду себя как маленькая глупая девчонка. — Возьми.       Я смотрю в пол, разглядывая свои кеды и держась изо всех сил, чтобы не заплакать. Но неожиданно я чувствую, как его теплая рука касается моего подбородка и легким движением он поднимает мое лицо, заставляя посмотреть на себя.       — Нет, это был подарок, оставь. — Отвечает он, заговорщически улыбаясь, повторяя слова, которые я сказала ему в кафе. И это заставляет меня тоже улыбнуться — облегчение наваливается на меня в одно мгновение, как волной, смывая всю тяжесть и горечь последних дней.       — Он не нужн мне. — Улыбаюсь я, показывая, что тоже помню, что он мне говорил. — Если я не могу… — Я не знаю, чем он тогда хотел закончить фразу, но за то, точно знаю, чего хочу сама, но слов здесь не требуется, похоже все написано на моем лице.       Быстрым движением он ловко обвивает мою талию одной рукой и отрывает от земли. На мгновение он задерживается, оставляя меня в сладком предвкушении, в десяти сантиметрах от своего лица, будто спрашивая разрешения, и я даю его, обхватывая его шею руками, запуская их в его шелковистые волосы, и подаюсь вперед. Тогда, более не медля ни секунды, он впивается в мои губы так, будто ждал этого поцелуя всю жизнь, кладет мне руку на шею, притягивая ближе к себе, и продолжает целовать.       Оставаясь в его объятиях, я чувствую себя невесомой, мне хочется прижаться к нему еще сильнее, быть ближе, просто раствориться в нем и больше никогда не терять.       Я задыхаюсь, ощущая на своих губах тепло его дыхания. Главное сейчас — от счастья не потерять сознание — чувствую, я уже близка к этому: в глазах темнеет, голова становится тяжелой, но я держусь изо всех сил.       Через несколько долгих мгновений я отрываюсь от его губ. Он приподнимает меня еще немного выше, продолжая обнимать за талию так, что я смотрю на него сверху вниз.       — Кажется, я сплю. — Медленно выговаривает он, уверившись, что я смотрю на него.       — Значит это хороший сон. — Отвечаю я, улыбаясь и прижимаясь к его лбу своим. Все еще боясь заплакать, но теперь от счастья, норовящего выплеснуться наружу и затопить весь вокзал.       — Да. — Он кивает, и я снова обращаю внимание на его припухшие от моего, очевидно, страстного поцелуя губы. Это заставляет мои щеки залиться краской. — И я оторву голову любому, кто попытается меня разбудить.       Я растягиваюсь в улыбке и он, наконец, опускает меня на грешную землю, хотя мой восхищенный дух, все еще порхает где-то под сводом зала ожидания.       — Я знаю. — Вдруг начинает Иван говорить без улыбки — медленно и взволнованно, от чего я легко понимаю каждое его слово, но все же не могу оторвать взгляда от его губ, чтобы увидеть его глаза — прочитать, что в них написано, понять, о чем говорит его душа. — Мое предложение, тогда в кафе, задело тебя, но все же, ты слишком добра, чтобы играть моим сердцем. — Он останавливается, но не для того, чтобы узнать понимаю ли я его, а чтобы перевести дыхание, очевидно, эти слова даются ему нелегко. На мгновение я заглядываю в тихий океан его глаз и нежно улыбаюсь. — Твой приезд сюда дал мне надежду, о которой я не мог и думать. Но если твои чувства не изменились, одно слово, и я тут же замолчу.       Он останавливается, ожидая вердикта, как приговоренный на паперти, а я молчу, глядя ему в глаза, и всем видом стараюсь показать, что он тот, кого я ждала всю свою жизнь и больше от своего счастья я не позволю себе отказаться.       — Но все же, если изменились, я повторю. — Кажется, он видит, что я не стану его останавливать и переходит на шепот, приближаясь ко мне, но я все равно прекрасно его понимаю. — Ты пленила мою бедную душу, и я больше не могу и не хочу расставаться с тобой.       Я моргаю, переводя дыхание, с каждым мгновением мне становится все страшнее, что я вот-вот проснусь.       — Раз так. — Тихо даже для себя говорю я, поднимаясь на носочки, и он, наклоняясь ко мне так, что между нами снова пятнадцать сантиметров, кладет свою большую ладонь на мою щеку. — Больше и не надо.       Он, прижавшись к моему лбу своим, закрывает глаза и, нахмурившись, улыбается, будто тяжело больной, который получил долгожданное обезболивающее, наконец, растекающееся по всему его телу и приводящее каждую клеточку в приятное блаженство.