СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      От его прикосновения по моей спине пробегает волна тепла, а на лицо наплывает улыбка довольного кота, с которой я не могу совладать.       Я так рада, что едва ли могу дышать, а, может, мне мешает духота переполненного зала ожидания. Но, когда, через несколько мгновений, Иван спрашивает меня о чем-то — я с трудом понимаю, при чем тут «коварство». Поэтому, задумавшись, свожу брови, стараясь привести мысли в порядок. Пока изучаю свою обувь, ловлю себя на том, что закусываю губу, вспоминая о сладостном поцелуе, от этого лицо заливается краской — я чувствую, как щеки пышут, хорошо, что я могу спрятаться от его проницательного взгляда.       Наконец, на меня снисходит озарение, что про «коварство» и речи не было, я запускаю руку в рюкзак и, пошарив там, среди наушников, кошелька, телефона, блокнота-реаниматора и других мелочей, нахожу паспорт. Победно я поднимаю его на уровень глаз, ожидая какой-то хоть сколько-нибудь положительной реакции, но ее не следует. Только я вижу, что его глаза скругляются, хотя он довольно улыбается, будто выиграл в лотерею и, что-то быстро хмыкнув, Он хватает меня за запястье и тащит вон из зала.       Я удивленно моргаю и начинаю перебирать ногами. Иван летит впереди, распихивая своей большой кожаной сумкой толпу, становящуюся с каждой минутой все более вязкой от жары и нетерпения, а я сзади, взволнованно хватаясь за его большую теплую ладонь. Пока, в моей голове мелькают единственные мысли: как бы не упасть, никого не задеть и поспевать за длинноногим мужчиной впереди меня, которому явно нравится все это действо. От этого меня охватывает приятное чувство, возможно, это и называется счастьем: чтобы он был доволен — вот единственное, чего я хочу.       Наконец, мы выбираемся на перроны, там людей меньше, потому что утро привычно прохладное даже летом. Вокруг пассажиров почти нет, а те, кто не боится наэлектризованного влажного воздуха, кажется, бесцельно снуют туда-сюда. Я нелепо улыбаюсь, оглядываясь по сторонам. Без особых усилий мы находим белый длинный поезд с вытянутым носом и большими окнами.       Я стараюсь прийти в себя: привести дыхание в порядок и разглядеть в темном окне свою прическу, почти уткнувшись лицом в Его плечо. Такие пробежки явно не для меня, особенно в подобной духоте, но спасательная прохлада улицы не позволяет перейти головокружению во что-то более неприятное. В это время Он о чём-то быстро переговаривается с проводницей, которая странно счастливо улыбается нам обоим, а Он продолжает что-то искать в интернете, не выпуская моего паспорта из длинных пальцев.       Я, наконец, снова оглядываюсь, вокруг стоят поезда, бегают туда-сюда проводницы, и, вообще, на перронах царит хаос, везде люди, которые не могут найти свои платформы, сотрудники вокзала, едва ли понимающие, что им делать. Но мне это странно нравится — они все такие живые и настоящие, что это, наверное, единственная вещь, которая помогает мне поверить, что я не сплю.       Наконец, кажется, все формальности соблюдены, проводница довольно улыбается, будто у нее сегодня день рождения или она просто положила глаз на моего привлекательного спутника. От этого что-то меня неприятно колет в затылок, так что мне становится очень смешно. «С днем рождения!» — про себя смеюсь я, глядя на темноволосую загорелую проводницу.       — Ах, да, забыл спросить. — Улыбаясь, говорит Он, когда я, наконец, отвлекаюсь от девушки. — Ты поедешь со мной в Москву?       Я несколько раз моргаю, стараясь собрать слова в предложения и придать им какой-то смысл. Очевидно, он шутит, надеюсь, это хороший знак.       — А у меня есть выбор? — Смеясь, спрашиваю я, и он, действительно смеется в ответ, обнажая ровные белоснежные зубы, а вокруг глаз у него появляются приятные лучики. Вдруг на меня накатывает ощущение, что это вовсе не тот уставший, зрелый мужчина, которого я видела последнюю неделю. Что-то в нем изменилось, будто стало немного теплее.       — Нет! — Довольно говорит он, будто отвечая на мой немой вопрос. Но тут же все сомнения развеиваются, когда он, наклонившись очень близко, что я даже успеваю смутиться, нежно обнимает меня за талию, и аккуратно переставляет в вагон, будто волнуется, что сама я эту «пропасть» не преодолею.       Мы проходим к выбранным местам, вокруг совсем пусто и, может, поэтому без зазрений совести он почти незаметно, будто случайно касается своей большой теплой ладонью моей руки. От неожиданности я чуть ее не отдергиваю, но вовремя прихожу в себя и сжимаю его пальцы, показывая как нужно мне его прикосновение. Наконец, мы садимся. И я глупо улыбаюсь, сама не знаю чему. Мне вдруг кажется, что ничего вокруг меня не существует, что я вообще до этого момента не жила, будто до встречи с Ним ничего не существовало, а даже если что-то и было, то теперь оно очень далеко. Со мной происходит что-то невероятное, то, что не должно происходить, но почему-то, все же, здесь именно я.       Я так волнуюсь и одновременно радуюсь, как будто выхожу замуж, и это заставляет смущаться еще больше. Судорожно я начинаю придумывать, о чем мы могли бы поговорить, мне хочется узнать его. Но, видимо, старая привычка частых разъездов берет над ним верх, и он быстро начинает клевать носом — проводница даже не успевает предложить ему напитки. Я беру апельсиновый сок. Я ни сколько не разочарована, мне даже приятно, что он чувствует себя так уютно. Чтобы не потревожить его хрупкий сон, я аккуратно отпускаю его руку и достаю из рюкзака блокнот-больше-не-реаниматор. Глупая улыбка никак не хочет сползать с моего лица.       Я, кажется, могу нарисовать его с закрытыми глазами, но не отказываю себе в удовольствии еще раз рассмотреть каждую слишком уж правильную черточку его прямого лица. Он так спокоен и умиротворен, что один взгляд на него греет мою душу. Так за делом, которое я вдруг снова начинаю любить, проходит час, а может даже и больше.       Я поднимаюсь с обитого синей мягкой тканью кресла и по проходу выхожу к двери, через которую мы вихрем влетели в поезд. Я подхожу к небольшому окошку и упираюсь лбом в холодное стекло, в голове столько мыслей и одновременно так пусто, что все вокруг кружится, а может это из-за скорости. Движение сапсана почти не чувствуется, он будто летит над рельсами, и то, что мы неимоверно быстро приближаемся к конечной точке, можно понять только по тому что все за окном сливается в широкую зеленую полосу, лентой протягивающейся вдоль нашего пути.       Я вдыхаю полной грудью, первый раз за долгое время, но на душе неспокойно, не знаю почему, но чувствую, что испытания наши еще не закончились, ни мои, ни Ивана. Просто, знаю: что-то еще должно произойти.       С этой мыслью я разворачиваюсь, чтобы вернуться на свое место, и желудок сжимается, будто меня бьют под дых, сердце падает в пятки и вместе с ним мой блокнот, который я до этого момента держу в руке. Все это происходит от неожиданности, ведь я не думала, что, когда обернусь, увижу перед собой женщину, разглядывающую меня, так будто я самый интересный экспонат данной выставки. Я уже почти привыкла (да, долго), к тому, что люди появляются рядом со мной очень незаметно, но эта женщина с ее неоново-рыжими волосами и очень, даже слишком, светлыми глазами, почему-то особенно меня напугала. Даже теперь, когда я стою и смотрю на нее, мне хочется убежать и спрятаться, чтобы избавиться от строгого взгляда ее холодных глаз. И еще этот шрам у нее на шее, такой свежий, будто появился несколько дней назад, от него бросает в дрожь, а женщина все стоит и смотрит.       Вдруг я прихожу в себя, быстро наклоняюсь, поднимая блокнот, и уже хочу убежать, но поднявшись, снова теряю самообладание и чуть не задыхаюсь: женщина стоит в той же позе, что и секунду назад, но теперь почти вплотную ко мне, хотя я должна была хотя бы краем глаза заметить, что она подошла. Вдруг она начинает быстро шевелить губами, что-то говоря, но я не могу разобрать ни единого слова, что со мной нечасто происходит, обычно я понимаю хотя бы половину, а с Ним практически все. Я почему-то немного расслабляюсь и поднимаю руки, будто сдаюсь, пытаясь показать, что не слышу ни слова, но женщина не унимается. Через мгновение она вдруг хватает меня за запястье так, что по руке пробегают мурашки, ее пальцы такие холодные, будто она только что вошла с мороза, но это необычный холод меня будто пробирает до костей чем-то замогильным, туманным, таким, что губы начинают дрожать от страха.       Я начинаю протестовать и упираться, пока она пытается меня тянуть куда-то в сторону последнего вагона. Тогда она останавливается, и ее взгляд становится ясным.       — Прошу, пойдемте, у меня есть кое-что для Вас. — Совершенно четко произносит она — так, что я не могу поверить своим глазам.       — Кто Вы? — испуганно лепечу я, все еще пытаясь вырваться из ее каменной хватки, но ничего не выходит, меня будто схватила мраморная статуя гладкая, холодная, очень твердая и бледная. — Что Вам нужно?       — Вы, Маргарита Александровна, забыли кое-что дома, я это принесла. — Она горделиво осматривает меня, будто ожидая благодарности, но я не могу вымолвить ни слова, не понимая, что происходит.       — Ну, хорошо, поболтаем здесь. — Продолжает она немного разочаровано. Я смотрю на нее во все глаза и, наконец, понимаю: я уже испытывала подобное чувство накануне ночью — страха и непонимания, но одновременно веры неизвестно во что. В это время у нее в руке появляется старинный круглый медальон с большим янтарем посередине — я вздрагиваю.       — Это Ваше. — Улыбается женщина.       — Откуда? — Наверняка мой голос дрожит, но теперь больше от негодования.       — Взяла в небольшой комнате на пятом этаже 8 дома на улице Чапаева…       — Как Вы туда попали?! — Прерываю ее я — это совсем не смешно, это тот самый медальон, что мне принес ночной посетитель.       — О, не волнуйтесь, как и мой друг — с легкостью. — Рыжеволосая победно улыбается, будто ждет похвалы. А я жмурюсь, ничего не понимая, я так устала ото всех этих странных гостей, их друзей, подарков, приглашений и всего остального, что мне хочется закрыть глаза и оказаться в другом месте. Мне почему-то сразу представляется пляж залива, но не такой как сейчас, а тот каким он был лет десять назад.       — Ну, это можно устроить. — Задумчиво протягивает неизвестная, будто я вовсе и не молчу удивленно оглядываясь. — Но, может, пока все-таки пройдете со мной в места менее отдаленные?       — Чего Вы хотите от меня? — Практически сдаваясь, спрашиваю я, обреченно глядя на женщину, очевидно, ей мое согласие не очень-то нужно и она все равно своего добьется, просто, пока «по-хорошему», а значит: выбора у меня особого нет.       — Просто поболтать, мне очень интересно, что в тебе такого особенного. — Она вдруг начинает говорить с презрением, я чувствую его каждой клеточкой своего тела, и мне становится не по себе. Тогда я поддаюсь ее каменной хватке, забираю медальон и позволяю утянуть себя в середину следующего вагона, по которому растянулись купе.       — Зачем говорить со мной? — Удивленно поднимаю брови я, она и так видит меня насквозь.       — Это не так, дорогая Маргарита Александровна, Вы для меня закрытая книга и, вообще-то, табу, если хотите, но мне все же интересно…       — Я ничего не понимаю. Что за табу?       — О, всему свое время, Марго, всему свое время. — Она будто говорит о чем-то страшном, о чем-то чего я боюсь даже не понимая, особенно не понимая, но объяснять никто не собирается.       Я опускаюсь на синее сидение свободного купе, вглядываясь в лицо необычной собеседницы.       — Так кто же Вы? — Она заинтересованно заглядывает мне в лицо, будто пытаясь прочитать мои мысли или узнать что-то, что мне самой не ведомо.       — Кажется, Вы лучше знаете ответ на этот вопрос. — Немного уверенней отвечаю я. — Так, расскажите.       — Хорошо, я скажу, что знаю. — Она, очевидно, хочет сказать что-то неприятное, но, вдруг, ее начинает трясти, как и меня, и не просто трясти, а откровенно колотить. Но, нет, не от страха или холода, просто вагон подо мной начинает ходить ходуном.       Вдруг моргает свет и я вижу, как холодные глаза незнакомки скругляются в испуге, я поднимаю брови, собираясь спросить, что ее так тревожит, но не успеваю — ее лило искажается в гримасе боли и непонимания. А мою ладонь, в которой я сжимаю янтарь, начинает жечь, так, словно он раскаляется в незримом жерле, поезд дрожит, будто безукоризненно ровные рельсы вдруг кончились, и мы просто летим по гравию через бесплодную пустыню.       Я уверена — стекла дребезжат, моргает свет, руку безжалостно прожигает насквозь, но медальон я выпустить не могу, я вообще не могу пошевелиться, меня, будто парализует, сидя на небольшом диванчике, я едва могу взглянуть на собеседницу, которая теперь зажимает уши руками, но, кажется не очень помогает, даже у меня от напряжения начинает тянуть в виске. Тогда я перевожу взгляд на свою правую ладонь, едва ли осознавая, что делаю — судорожно закрашиваю лист своего блокнота черным, меня начинает трясти, и я только сильнее сжимаю карандаш в пальцах так, что они начинают белеть. Вдруг яркая вспышка застилает все вокруг, я только успеваю увидеть удивленное лицо рыжей незнакомки, а потом все исчезает и меня, наконец, накрывает волна умиротворения, все эти ужасы и непонимание остаются позади, а впереди лишь свет и покой.

***

      Мир вокруг кружится. Голубое небо без единого на нем облачка раскачивается изо всех сил, расходясь кругами в разные стороны. Босые ноги увязают в песок, делая движения плавными. А резкий ветер разносит вокруг запах моря, запутывая его в моих волосах. Наконец-то, я снова сижу в своей оранжевой легкой юбке на песке у кромки прозрачной воды.       Светит солнце, золотом отражаясь от каждой песчинки, я запускаю пальцы в теплый песок и невольно улыбаюсь — вот оно — счастье. Время будто на мгновение остановилось, давая мне передышку.       Справа от меня совсем недалеко, метрах в двадцати, бегает маленькая девочка с длинными рыжими кудряшками, обрамляющими лицо. Она бегает, держа на нитке слишком большого воздушного змея, который так и норовит улететь, но девочка не сдается, накручивая маленькими ручками нитку себе на локоть.       — Мама, мама! Смотри, как он летит! — Вдруг кричит девочка, красивой женщине сидящей невдалеке от нее. Внутри меня темно и пусто, но по самой середине этой пустоты вдруг собирается маленький клубочек будто сотканный из тепла. Хоть он греет слабо и этого не хватает, чтобы я смогла полностью расслабиться и насладиться покоем, но все же приятное чувство, природу которого я не могу объяснить, охватывает меня и заставляет радоваться, каждому дуновению легкого ветра, теплому лучику солнца, блеску волн, их шуму и шелесту деревьев. Женщина улыбается в ответ дочери, и морщинки лучиками оббегают ее глаза, она смеется так заразительно и протяжно, что невольно я тоже начинаю улыбаться.       Нет, теперь я этого не слышу, но, может, и смутно, без приятных деталей, я помню все это, потому что это моя мама улыбается так, как никто другой, и это я за гигантским зеленым змеем бегаю по пляжу, который потом станет лишь больным напоминанием о счастливом детстве, в котором я слышала мамин смех…       И вот, наконец, в груди снова начинает привычно щемить.       — С днем рождения! С днем рождения! — Кричит сразу несколько голосов и все смеются.       Вокруг темно, поэтому лица разглядеть сложно, но я всех помню. Горят свечи в большом испеченном бабушкой торте — их двенадцать штук. Справа от меня — мама, напротив — бабушка и сестра, а слева — Ника, компания маленькая, но самая важная для меня, они говорят теплые слова, говорят, что всегда будут меня любить. И мама, она снова улыбается, ее морщинки стали немного глубже, в темноте волосы почти такого же цвета как у меня, а смех все такой же звонкий и заразительный — последний из всех…       Наконец, я открываю глаза, вокруг светло и пахнет лекарствами, белые стены, белые простыни, рядом капельница, за дверью мама с красными, опухшими от слез глазами, а рядом с ней мужчина в белом халате. И тишина.       Ни смеха, ни слов, ни музыки… Мама всегда говорила: «надевай шапку, когда идешь на улицу, это только кажется, что не холодно». Но я же умная, я сама знаю, а глаза невольно наполняются слезами, стоило только послушать один раз, и тогда бы никакого вируса — никакой ангины, никаких осложнений на сердце и выбора между жизнью и слухом. Хотя, порой мне кажется, что выбора и вовсе не было, что это за жизнь?       А мама плачет — всегда, гладит меня по голове и приговаривает нежные слова, но будто чем больше слов она произносит, тем сложнее мне вспомнить ее голос, и чем больше слез падает на ее любимую зеленую блузку, тем тише становится ее смех и бледнее лучики вокруг глаз.