СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      Я опускаю глаза — на полу лежит блокнот — надо забрать его с собой. Я подхватываю Ее тонкие колени и ослабшую спину. Маргарита как перышко, я прижимаю ее к груди, и от этого становится тепло. Ее мягкие волосы, как и все ее тело, безжизненно свисая из моих объятий, окутывают мои руки.       Проводница, бегающая за мной все это время, хлопает скруглившимися глазами, подавая мне сумку и рюкзак Маргариты и лепеча что-то о том, что это первый раз в ее практике, а по инструкции нужно вызвать скорую. Но я не обращаю на нее внимания. Сердце бешено колотится, я размашистыми уверенными шагами следую к выходу на парковку, встречая все такие же ошарашенные взгляды. Люди рассыпаются в стороны. Когда я влетаю в знакомое здание вокзала с Маргаритой на руках, мне навстречу выходят два полицейских. Они оба напрягаются, осознав увиденное, но возвышаясь над ними почти на голову, я делаю вид, что не вижу ничего вокруг себя, наконец, сворачивая к ближнему выходу. Иногда минимум проверок багажа это крайне полезно, а может, они просто все понимают по моему выражению лица — я очевидно, на грани от того, чтобы размазать кого-нибудь по стене, но все же девушка в моих руках гораздо важнее моего внутреннего покоя. Я опускаю глаза — Она все также прекрасна и нежна, только кожа, кажется, немного бледнее обычного.       Я так не хочу выпускать ее из объятий — вдруг она растворится, утечет словно песок сквозь пальцы, я почему-то чувствую — мы к этому очень близки. Я кидаю вещи на переднее пассажирское, а Маргариту, аккуратно поддерживая под голову опускаю назад, благо места много.       «Прошу дыши, дыши, Марго!» — Молча молюсь я, нахмурившись, оббегая машину. Ноги дрожат, но не подводят меня, я жму на гашетку, срываясь с места, будто кто-то дал отмашку клетчатым флагом. И в этот момент мои нервы как оголенные провода, манера вождения становится скорее порывами и толчками. Я пролетаю на желтый, дергаю рулем, обгоняю и подрезаю, явно вызывая на себя гнев и бранные выражения большинства водителей. Но разве теперь это важно, когда Маргарита остается без сознания на заднем сиденье моего вольво-2. Крики, проклятья, штрафы — я все это переживу с легким сердцем, мне не привыкать, но от мысли, что Ей плохо все вокруг расплывается. Я сжимаю руль так, что костяшки белеют, приводя себя в чувства. Нет уж, она поверила мне — я, просто, не могу подвести.       Через десять минут я вылетаю на подъездную дорогу к приемному отделению столичной больницы. Навигатор радостно пиликает, сообщая об удачном завершении маршрута. Наконец-то. Эти десять минут кажутся вечностью. Я поднимаю Маргариту одной рукой так, чтобы она практически лежала на моем плече, другой подхватываю ее рюкзак. С него, медленно скатившись и ударившись о мягкое сидение, падает блокнот, предательски раскрываясь почти посередине, несколько мгновений я разглядываю замечательный портрет очень красивого мужчины. Внутри все сжимается, это я, но все же она видит меня красивее, сильнее и выразительнее, чем есть на самом деле. От этого становится тепло, но сердце колет. Рывком я захлопываю дверь и со скоростью торнадо врываюсь в приемное отделение. Там мирно сидит пожилая женщина, что-то читая при свете маленькой настольной лампы.       — Помогите мне! — Повелительно произношу я, обращая наконец на себя ее внимание и опускаю Маргариту на высокие носилки на колесиках, стоящие рядом со входом.       — Что случилось? — Изумляется женщина — очевидно, подобное с ней происходит не часто.       Поднимаясь на ноги и несколько раз настойчиво нажимая квадратную кнопку на стене, на которой красным загораются небольшие буквы «врач», она все еще выразительно смотрит на меня, потом переводит глаза на Маргариту и обратно. Через несколько мгновений в длинном коридоре, выложенном неприятно-желтого цвета плиткой, появляются мужчина и молодая женщина в белых халатах, они торопливыми шагами, но не бегом, приближаются к нам, от чего мне хочется их поторопить.       — Что произошло? — Сразу накидывается на меня врач, а меня понемногу начинает трясти.       — Я не знаю! — Слишком нервно отвечаю я. — Потеряла сознание.       — От чего? — Он говорит спокойно, но быстро, но мне это нисколько не помогает, девушка пока заглядывает Маргарите под веки, щупает пульс.       — Я не знаю! — Еще более раздраженно отвечаю я, я знаю, что не поможет, но от бессилия начинаю злиться на весь мир и, в особенности, на этого врача, потому что он со мной лишь теряет время вместо того, чтобы помогать Ей. — Я ничего не видел.       — Ладно. — Врач сдается, будто прочитав мои мысли и развернувшись к медсестре, выслушивает все, что она успела выяснить.       Я не понимаю ни слова, и не только потому, что не смыслю в медицинских терминах, просто, в голове шумит так, что я едва бы смог расслышать проезжающий мимо поезд.       — Оформляйте. — Через плечо кидает мужчина, начиная толкать «каталку», я ошарашено смотрю вслед врачам и Маргарите — она все еще неподвижна, будто спит, и только волосы разметались по носилкам так, будто рядом произошел взрыв.       Я несколько раз моргаю, пытаясь прийти в себя, глубоко вдыхаю.       — Мужчина, мужчина! — Слышится откуда-то издалека голос пожилой дамы с неестественно кудрявыми серо-фиолетовыми волосами, идеально подходящими к желтым стенам. — Подойдите ко мне.       Я поворачиваюсь и делаю несколько шагов через небольшую комнату к ее столу.       — Имя. — Говорит она, собираясь записывать в дряблую тетрадь с желтыми листами.       — Иван. — Машинально отвечаю я, моргая несколько раз.       Тогда женщина, ничего не записав, поднимает глаза, глядя на меня так будто я тупее пробки. А у меня такое ощущение, будто мне обухом по голове приложились.       — Девушки имя. — Раздельно, почти по слогам, произносит она, глядя мне в глаза. Я жду чего-то большого и светлого, будто забыв Ее имя, тогда женщина снова произносит. — Может, водички?       «Лучше водочки» — проносится в моей голове.       — Нет. — Наконец, я беру себя в руки, нужно привести мысли в порядок. — Маргарита.       Женщина начинает записывать, но ненадолго: до тех пор, пока не задает следующий вопрос.       — Фамилия?       Я опять замираю в глупом ожидании, пока меня озарит, но ждать приходится недолго. У меня в руках ее рюкзак! Это нехорошо, но придется порыться в ее вещах. Я запускаю руку в небольшой кармашек — благо память у меня хорошая, и я сразу же выуживаю оттуда книжицу в серой обложке.       Там и фамилия и отчество, и дата рождения. Оказывается Маргарите двадцать три.       — Она не слышит. — Произношу я, не зная как лучше это преподнести.       — Что? — Неуверенно переспрашивает женщина, явно, не осознав, о чем идет речь.       — Маргарита. Вы спросили про болезни и аллергию — я не знаю, но у нее проблемы со слухом. — Втолдычиваю я, а она так на меня смотрит, будто я — разочарование всей ее жизни.       — Насколько плохо она слышит? — Женщина начинает записывать красной ручкой в графу с пометкой «Важное».       Господи, что по десятибалльной шкале, откуда я знаю?       — Совсем не слышит, наверное, я не знаю. — Мне становится крайне неудобно и стыдно — «ты хоть что-нибудь о ней знаешь?» подначивает внутренний голос.       — Кем Вы ей приходитесь? — Один вопрос не лучше другого! Нельзя спросить о чем-нибудь попроще? Могу, например, либретто «Иисуса Христа» наизусть прочитать…       Женщина выжидающе смотрит на меня поверх узких очков со слишком широкими линзами. Но я мужественно выдерживаю ее уже откровенно презрительный взгляд, ожидая следующего вопроса, но она молчит. Наконец, через несколько мгновений раздается спасительный звонок моего мобильника. Хотя спасительным он кажется только до тех пор, пока я не вижу на экране надпись большими буквами: «Боря М». «М» — значит менеджер, и то, что он мне звонит — совсем не радует. Первый раз за последние несколько часов я вспоминаю о том, что, вообще-то, я приехал сюда на работу, и у меня есть обязанности. А Боря не просто мой менеджер, но еще и друг, который, думаю, уже устал меня прикрывать. Но все же в очередной раз я начинаю придумывать: как свести все к шутке — это кажется пока единственным способом избежать лишних склок.       — Ало. Слушаю очень внимательно. — Спокойным голосом, будто, не знаю, что он собирается мне сказать, произношу я.       — Иван Геннадиевич, доброе утро. — Я сразу слышу в его голосе притворно-серьезные нотки — слишком хорошо я его знаю, а он меня. — Скажи пожалуйста, что с того момента, как я тебе звонил в последний раз ничего криминального не произошло и ты уже почти здесь. — Он говорит чрезвычайно вяло, почти не веря в свои слова, а я отрываю телефон от уха. На экране светятся большие часы: 12:03 — распевка начнется через семь минут.       — Боря, на вокзале провода ночным градом побило. — Я стараюсь говорить серьезно и печально, собираясь подшутить над своим другом, но получается плохо — еще мгновение и я зайдусь смехом. Но тут, начав ходить взад-вперед по комнате, неожиданно, ловлю на себе пристальный презрительный взгляд дамы в приемном отделении, и все веселье как рукой смахивает.       — Ваня, ты где? — Боря начинает откровенно хныкать, ну да, прикрывать меня дело неблагодарное и за это ему не доплачивают, как он не устает напоминать. Все мои попытки разрядить обстановку и избежать вопросов ни к чему не приводят.       — В больнице.       — Что?! — Он будто взрывается, все притворные эмоции улетучиваются. Он резко становится взволнованным и участливым. — Что случилось?       — Ничего. — Я коротко отвечаю, начиная говорить шепотом — фиолетоволосая готова, кажется, сожрать меня с потрохами.       — Что с тобой?! — Не унимается менеджер, очевидно, зря я ему сказал правду, потом не отверчусь. Я вздыхаю.       — Потом, Боря, все потом, мне ехать минут десять, если без пробок, так что скоро буду. — Я улыбаюсь, и мой друг вздыхает с облегчением. — Не волнуйся. Он кидает мне «Ладно. Жду» — будто сдается и больше ничего выспрашивать не будет, хотя я, конечно, знаю, что так просто он меня не отпустит, и вешает трубку.       — Есть еще какие-нибудь вопросы? — Строго и по-деловому спрашиваю я. Мне некогда оправдывать перед этой женщиной свое поведение и положение, пусть думает, что хочет, у меня что, других забот мало?       — Контактный телефон оставите? — Она немного вжимает голову в плечи, когда я нависаю над ней, облокотившись на стойку.       — Да, конечно. — Киваю я и диктую номер. — Можете дать мне листок бумаги и ручку?       Женщина выполняет мою просьбу, с внимательностью и неприязнью следя за тем, что я делаю. Быстро проговорив слова в голове, размашистым почерком я оставляю короткую записку Маргарите, надеясь, что она все же не успеет ее прочитать до моего возвращения.       — Можете передать это девушке вместе с ее вещами? — Я смотрю на феолетоволосую с надеждой на то, что забота о пациентке в ней победит неприязнь ко мне, и она не откажется ей помочь.       Она слегка кивает и забирает записку вместе с рюкзаком.       — Всего хорошего. — Наконец прощаюсь я, но мой голос звучит немного жестче, чем хотелось бы. И, не дожидаясь ответа, я покидаю здание больницы.       На пассажирском сидении рядом со мной все так же лежит небольшой блокнот, раскрытый на моем портрете. Неужели она действительно видит меня таким? Красивым, с таким сильным взглядом… Мне хочется полистать его, увидеть другие работы, сотворенные ее тонкими ручками, но я останавливаюсь. Во-первых, это личное, если бы Маргарита хотела — показала бы сама, во-вторых, я тороплюсь.       Москва встречает теплым ветром, ярким солнцем, безоблачным небом, такое ощущение, будто я попал в параллельную вселенную из дождливого Питера, который небо неустанно обнимает тучами и облаками.       Я жму на газ, летя по внутреннему кольцу. Машин вокруг мало все кто попал в пробки в час пик как раз, наконец, разъезжаются по своим делам. Невольно, я каждые несколько секунд поглядываю на дисплей с часами, но картина меняется незначительно.       Наконец, я паркуюсь у театра. Пятнадцать минут — опоздание-не-опоздание. Приложив карточку к турникету, я широко улыбаюсь охраннику и, перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь на второй этаж. Привычный зал для танцев с зеркалами во всю стену, длинный коридор с множеством дверей, за которыми скрываются гардеробные, гримерки и, наконец, вытянутая комната с высокими потолками, большими окнами и потертым кедровым паркетом. Я врываюсь в «студию» и сразу же открываю окно — это стало моей извечной прерогативой.       — Привет. — Негромко произношу я и поднимаю руку, глядя в глаза по-отдельности каждому из моих коллег. В комнате уже собрался весь наш замечательный состав, в том числе: мой напарник по роли Иисуса в лице Роста, наши Иуды Антон и Кирилл и, конечно, Вера.       Обычно, что понятно, девочки распеваются отдельно, но, поскольку женская роль в постановке только одна — «свыше» было принято решение, что распеваемся мы все вместе. Там же оказывается и Боря, который, очевидно, меня очень ждал и все это время отвлекал нашего хормейстера.       Поняв, что еще не начинали, я широко улыбаюсь и здороваюсь с каждым по очереди. Вера как обычно меня нежно обнимает, все остальные пожимают руку. Боря остается напоследок, отойдя немного в сторону от фортепьяно, у которого все собрались.       — Как тебя еще не уволили, не понимаю. — Шепчет он, оглядываясь по сторонам так, будто везде прячутся шпионы. Я только поднимаю бровь. — Хотя, ладно, это понятно, — он разводит руки в стороны, мол: все очевидно, — но как еще не уволили меня?!       Я невольно смеюсь, глядя как он поэтично изгибает брови.       — Боря, я тебя люблю.       — Э, э, э. — Он принимает самый испуганный и взволнованный вид, на который способен. — Поаккуратнее с выбором предмета воздыхания…       Мы оба смеемся, но больше ничего не сказав — только махнув рукой, он разворачивается и идет к выходу.       Все смеются, что-то рассказывают, но через несколько мгновений, когда очередное обсуждение подходит к концу, Дарья Алексеевна — наш замечательный репетитор-хоровик, предлагает начать.       Часа, как и не бывало, как обычно распевка проходит в ритме вальса, время проходит еще быстрее, а под конец появляется и помощница режиссера-постановщика.       — Сегодня и завтра последние репетиции, так что нужно прогнать, чтобы все было филигранно. — Улыбается она, не уставая напоминать, что пред-пред-показ всем режиссерам, продюсерам и заказчикам — очень важная вещь. Мы как обычно смеемся, Рост кланяется ей до земли, от чего молоденькая ассистентка заливается краской. — Давайте начнем с Иуды и Иисуса, а потом всех остальных.       Она говорит себе под нос, еще больше смущаясь, потому что понимает — мы прекрасно все это знаем. Я хватаю из сумки потрепанный текст, который последний раз видел несколько дней назад и отправляюсь на сцену. Пока мы с Ростом, Антоном и Кириллом идем к выходу, я слежу за девушкой и, когда она, наконец, поднимает на меня глаза, я немного улыбаюсь, надеясь, что это выглядит ободряюще, хотя она все равно продолжает путь за нами со щеками цвета молодой редиски.       Парни, имен которых я зачастую не знаю, как обычно возят туда-сюда декорации, проверяют тросы, подставки и все остальное. Забавно, что я не знаю, как большинство из них зовут, но доверяю им ответственность за мое благополучие на, частенько, опасных декорациях.       — Здравствуйте. — Улыбается всем Софья, уже сидя на четвертом ряду у прохода. — А где Вера?       Я не смотрю на девушку, которую за нами послали, но уверен — она готова провалиться сквозь землю.       — Она сейчас придет. — Опережает меня Кирилл, я смотрю на него и, встретив понимающий взгляд, одобрительно ему киваю. Я бы тоже спас эту «редиску» — слишком уж сильно она волнуется. Он пока строчит Вере смс.       — Ладно. — Командирским тоном говорит Софья, вообще, вне театра она нестрогая женщина с хорошим чувством юмора, насколько я могу судить, но как только дело касается работы — никакого попустительства. — Мне сейчас нужны Иван и Антон, начнем сначала: пролог и «первую Иуды». Ансамбль придет позже, так что потом «Гефсимания». И с Верой колыбельную и второй дуэт.       Я как стоял, так и остаюсь посередине сцены. Кирилл и Рост пока садятся в зал, а Антон остается рядом со мной, и подбегают двое ребят, цепляя нам микрофоны.       — Слав, давай сначала. — Объявляет в микрофон режиссер-постановщик, после чего из рубки доносится усталое «Окей» от нашего звуковика.       — Раз, раз. — Бурчу я в микрофон, от чего мой голос разливается по всему залу. Наконец, включается музыка нашей Рок-оперы и мы начинаем репетицию.       — Сделай справа немного побольше. — Говорю я в перерыве между словами арии, указывая Славе, что со звуком. После первой арии приходит Вера уже переодетая в спортивный костюм для разминки перед хореографией. Безо всяких задержек мы справляемся с нашим сольным и дуэтным материалом за полчаса, потом очередь других, а мы на разминку, танцы и проработку движений. В общем, работа, наконец, затягивает меня с головой, хотя, конечно, я ни сколько не перестаю волноваться за Маргариту, и чем дольше она не звонит или не пишет, тем серьезнее все выглядит.       И, в конце концов, когда мы снова оказываемся на сцене, уже с ансамблем и танцорами, мое душевное спокойствие окончательно сходит на нет. Так что на словах «Но любви земной не досталось мне…» ладони у меня начинают потеть. Уже пять часов вечера, почему же она до сих пор не позвонила? Что с ней случилось? Марго!       Вот теперь все начинает дрожать. Мне срочно нужен перерыв, что-то случилось, я чувствую, не может быть, чтобы она не очнулась, как же такое возможно. Неужели меня за что-то наказывают? Где же моя Маргарита?!       Закончив арию, я срываюсь за кулисы. Нахожу телефон НИИ скорой помощи, куда отвез Маргариту и с переменным успехом начинаю жать на экран с цифрами, правильно набрав номер только с третьего раза.       — Ало? — Отвечает мне молодой голос, это явно не женщина, которую я видел сегодня днем. — Приемное отделение, больница имени Склифосовского.       — Здравствуйте, я приезжал к вам сегодня, привозил девушку в двенадцать часов. — Говорю быстро я, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал.       — Как Ваше имя? — Как-то неуверенно выговаривает она.       — Иван Ожогин. — Я отвечаю, даже не задумавшись, что днем мое имя не узнавали. Но это оказывается к лучшему.       — Я узнала Вас по голосу. — Она растягивает слова, очевидно, улыбаясь. — Сейчас постараюсь найти.       В голосе ее слышно, что вряд ли ее похвалят, если кто-нибудь узнает, что она так легко выдает информацию о пациентах.       — Знаете, я вспомнила, — она задумчиво останавливается, — но боюсь, я не могу помочь.       — Ничего не знаете? — Разочарованно переспрашиваю я. — А номер врача можете мне дать, мне нужно узнать хоть что-то?       — Нет, — она удивленно тараторит, — я имела в виду, что не знаю, где Маргарита Александровна, она уже давно уехала…       Уехала. Я едва ли понимаю, что мне говорят, как уехала?..