СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      Неприятное ощущение того, что время загустело и теперь тянется ужасно медленно, давит на все мое существо. Я потихоньку прихожу в сознание, начиная, хоть и смутно осознавать, что происходило несколько минут, часов, или, все-таки дней назад? Но все еще будто смотрю из глубины себя на свои закрытые веки, чувствую, как руки лежат вдоль тела поверх одеяла, но не могу пошевелиться или хотя бы открыть глаза — очень страшное чувство. В виске все еще немного давит, но это только слабое эхо, того, что я испытала ранее.       Я лежу и, наконец, начинаю чувствовать, как поднимаюсь из глубин, тьма немного рассеивается от желтоватого света ламп, пальцы кутаются в жесткие, будто накрахмаленные простыни, под головой мягкая подушка. И, в конце концов, каждая клеточка снова наполняется силой, потерянной в результате необъяснимого обморока с видениями странных людей, непонятных отношений и странных поступков, которые я сама себе не смогла бы объяснить.       И все же мне немного жаль, что идеальный мужчина — это только сон и, что я открою глаза, а его рядом нет.       Я поднимаю веки, но вдруг, спазм страха скручивает мой желудок: я почти уверена, что должна быть в своей постели, на стене обои с одуванчиками, большое окно, а за ним старое дерево. Но обстановка вовсе не та. Я лежу на пружинной койке в просторной, но пустой комнате, не считая еще пяти таких же кроватей и потертых тумбочек рядом с ними, белый высокий потолок и бледно-желтые стены покрыты тонкой паутиной трещин, а палата залита тусклым светом, который едва ее заполняет. Что я в палате у меня нет сомнений: этот запах вязкой старости вперемешку с лекарствами я никогда не забуду, даже спустя много лет, все равно этот неприятный запах будет мне напоминать о несчастии моего детства.       Я недовольно хмурюсь и оглядываюсь, идеального мужчины, действительно, рядом нет, рядом, вообще, никого нет. А на улице уже день, я понимаю это, потому что яркие лучи солнца пробиваются сквозь плотные шторы московской клиники. Я все-таки в Москве, если мои смутные воспоминания — не плод больной фантазии, хотя, на это очень похоже. Все покрыто туманом, а в голове какая-то каша. Как я здесь оказалась? Черт меня дернул, вообще, куда-то ехать! И Иван, кто он, чего он ждет от меня? И почему же он меня так манит?       Я снова закрываю глаза, в только что пустую голову, врывается вихрь мыслей и вопросов — один сложнее другого. Что скажет об этом обо всем мама? Мама! Боже мой, она, наверное, сходит сума, не зная, где я нахожусь. Я почти падаю с койки, не ожидав, что мои руки и ноги будут такими слабыми, когда сознание, кажется, пришло в норму. На стуле у стены в нескольких метрах от меня лежит рюкзак — приходится вылезти из-под теплого одеяла и прошлепать босыми ногами на другой конец комнаты. Я легким движением смахиваю желтоватую бумажку с какими-то записями и запускаю руку в кармашек, выудив оттуда смартфон.       Четыре пропущенных видеозвонка и два сообщения. Я почти плачу, видя эту картину.       «Зайка, ты где, я волнуюсь?», «Позвони, когда прочитаешь…» — пришло сегодня днем. Я судорожно прокручиваю экран телефона, стараясь быстро придумать, что ей сказать. Но в голову ничего не идет, так что я просто жму на звонок. Она отвечает быстро, довольная и все же немного взволнованная.       — Привет, извини, что не позвонила. — Смущенно улыбаюсь и показываю я, стараясь сохранять непринужденный вид. — Ты уже дома?       — Нет, я на работе. — «Говорит» она. — Ты что, только встала?       Я неуверенно веду бровями, стараясь ее всем своим видом подготовить к тому, что я, не сказав ни слова, кинулась в другой город за призрачным идеалом своего, видимо, обделенного извилинами, мозга.       — Вообще, я ненадолго уехала с друзьями. — Я невольно хмурю брови — врать я никогда особо не умела, но ведь так ей будет спокойнее. — Мы в Москве.       Я испуганно жду реакции, вглядываясь в экран смартфона, но мама замерла, будто связь на мгновение прервалась. Может, стоило написать смс — было бы не так страшно, хотя тогда бы она вообще, не могла найти себе места, возможно, увидев меня, она будет волноваться не так сильно.       — Мам? — Пытаюсь выговорить я.       — Еще раз, где? — Она, наконец, реагирует, но мне становится немного не по себе от ее испепеляющего взгляда. Она перестает использовать язык жестов, зная, что я прочитаю по губам, хотя и догадаться не сложно, о чем речь.       — Сегодня утром я села на сапсан и поехала в Москву. — Я улыбаюсь, стараясь разрядить обстановку, но что уж там.       — И с кем ты? — Ее лицо не выражает ни гнева, ни злости, она только немного расстроена, потому что волнуется за меня, но от этого становится еще неприятнее.       — Его зовут Иван. — Я выдыхаю и стараюсь перевести тему. — Я скоро вернусь, думаю, даже, завтра к утру.       Я оглядываюсь. Все равно его рядом нет, куда он исчез, я не знаю, но такое положение вещей меня не очень радует, я же предполагала, что он забудет о моем существовании, как только мы приедем.       — И зачем ты… — Она не договаривает, очевидно, она не все поняла, но мое нынешнее настроение, явно, приятнее, чем еще неделю назад. — Ладно, поговорим об этом, когда вернешься, сейчас мне надо работать.       — Хорошо. — Я улыбаюсь, стараясь ее успокоить и показать, что со мной все в порядке. Она кладет трубку.       Конечно, со мной не все в порядке, и главная причина в Иване. Он снова бросил меня, а я даже не знаю, где нахожусь. Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю, проводя рукой по холодному лбу. Меня одолевает неприятное чувство окружившей меня мыльной оперы, в которой все очевидно, и только невообразимо глупая главная героиня ничего не понимает до самого конца. Подняв веки, я замечаю небольшой листочек, который скинула на пол, пытаясь быстрее добыть телефон. Но поднимая его, невольно хнычу — все против меня, и бумажка, исписанная размашистым не очень ровным почерком, угодила прямо в лужу под холодной батареей, от чего чернила поплыли, и послание стало абсолютно нечитабельным.       Там было много всего написано, даже номер телефона, но к несчастью я ничего не могу разобрать. От бессилия, даже, немного щиплет глаза и я сажусь на пол, не зная, что делать. И даже никакая высшая сила не оставила мне надежды разобрать записку. Я невесело улыбаюсь — как же не повезло, ведь я так хочу его увидеть, обнять его, и не важно, что во мне начинают бороться две стороны: гордыня, вопящая, что я ему не нужна и надо ехать домой, пока не поздно, с чем-то непонятным, заставляющим забыть обо всем, кроме его бесконечно голубых глаз, и пока второе побеждает. Но не успеваю я признаться в этом самой себе, как слишком мягкие, но крепкие, почти горячие руки подхватывают меня за подмышки и почти волокут к постели.       Я поднимаю глаза на сильно взволнованную очень пухлую медсестру, которая что-то лепечет, но я не понимаю ни слова. Очевидно, ее не предупредили, что я ничего не слышу, а мои посиделки на полу ее вовсе не вдохновили.       Я останавливаю ее одним жестом, показывая, что ее лепет бесполезен: во-первых, потому что я в порядке, а во-вторых, я все равно не разбираю ни слова.       Она поднимает руки, показывая «ждите», и быстро выбегает из палаты. Я немного ошарашено снова встаю с постели, в которую она успела меня посадить и еще и накрыть одеялом. И все же прячу вымокший листочек в рюкзак. Хочется скорее увидеть Его, но как это сделать надо будет думать уже после того, как выберусь из больницы.       Через некоторое время в палату входит мужчина в белом халате и с блестящей залысиной, такой будто она непременно прилагается ко всему его виду. У него мягкий, заботливый взгляд и приятная улыбка, которая заставляет меня улыбнуться в ответ.       — Как Вы себя чувствуете? — Он владеет языком жестов.       Я довольно отвечаю, что в порядке, тогда он присаживается на краешек постели и начинает задавать вопросы. После пятнадцати минут интервьюирования и осмотра, он, наконец, удовлетворенно кивает, поверив, что со мной, действительно, все в порядке, но все же заинтересованно пытается понять, что же произошло. Интересно, но на этот вопрос мы оба не можем дать ответ. В итоге, он просит меня подписать несколько бумаг и отпускает, ведь никаких отклонений от нормы в моем состоянии не наблюдается. Конечно, он по протоколу предлагает мне остаться в больнице еще на один день, но я благодарно отказываюсь, начиная нетерпеливо ерзать на постели, еще раз он напоминает, чтобы я немедленно обратилась за помощью, если вдруг станет хуже и, наконец, отпускает меня.       Мы вместе доходим до приемного отделения, Алексей Сергеевич Рыжов, как гласит его визитка, по-прежнему улыбаясь, говорит с молоденькой симпатичной блондинкой за столом, и та дает мне документы на подпись.       Пока я разбираюсь с бумагами, он внимательно за мной следит, как и симпатичная медсестра.       — Спасибо. — Улыбаюсь обоим я, но не успеваю сделать и шага, как врач ловит мою руку. Я немного взволнованно поднимаю на него глаза.       — Может, вызвать Вам такси? — Он поднимает брови, но я вежливо отказываюсь. С этой задачей я справилась бы и сама, если бы знала, куда ехать, а в моем нынешнем положении, вряд ли такси смогло бы мне сколько-нибудь помочь.       Алексей Сергеевич улыбается, а потом, довольно кивнув, прощается со мной и, пожелав здоровья, уходит вглубь коридора.       Блондинка тоже улыбается. Мое настроение становится немного лучше, хотя странное предчувствие, что все так просто не может закончиться, меня не оставляет. И, если быть честной, мне все еще неприятно, что Иван уехал, бросив меня одну. Да, пока мои Московские каникулы начинаются совсем не так, как мне того хотелось бы.       Я выхожу из здания больницы со смешанными чувствами. На улице светит солнце, дует легкий ветерок, разгоняя запах города, туда-сюда снуют довольные лица — в центре, в основном, туристы. Но меня сковывает страх: я первый раз в чужом городе в одиночестве, не знаю, куда идти или что делать, а принимать решения я не люблю и не умею. Поэтому я просто иду. Туда, куда глядят глаза и, куда меня затягивает невидимый поток любопытства всех зевак — все ближе и ближе к центру Златоглавой.       Я иду по нешироким улицам, но все совсем не так как в Питере. В моем родном городе, кажется, самое важное, чтобы все дышало стариной и одновременно изысканностью, пусть осыпается фасад, от ветра дребезжат старые окна, но в центре города обязательно все должно пахнуть историей. В Москве совсем не так, там здания либо древние — почти руинные, либо суперновые, модернизированные и блестящие. И все вперемешку, а еще везде стройки, от чего я чувствую себя не очень комфортно: везде шум техники и строительные заборы без конца и края. Но повинуясь своим ногам и любопытству, примерно через час я выхожу на набережную реки, по сравнению с Невой больше похожей на канал или крупный ручей. Но, когда мой взгляд упирается в стены и башни красного кирпича, сердце на мгновение замирает. Я первый раз вижу Кремль, а за ним какой-то собор. Конечно, в кино или на фото они мне попадались, но вживую все совсем по-другому. Немного уставшие ноги снова наполняются силой, когда я выхожу на неровную брусчатку Красной площади. И это удивительно, но до последнего момента она будто прячется за домами, чтобы в одно мгновение предстать во всей красе. И там, что не удивительно, очень много народу. Солнечный, теплый день, совсем не похожий на Питерский, будто радуется всем, кто сегодня пришел сюда, и мне в том числе. Это заставляет улыбнуться. Я прохожу сквозь всю площадь, у мавзолея извечная очередь, состоящая в основном из гостей с дальнего востока. Затем высокие кованые решетки сада с вечным огнем и красиво вышагивающие молодые люди — гордость караула. Медленным шагом с приступом гордости, накатывающим на многих в такие моменты, я прохожу мимо стел с именами Городов-героев, читая каждое по-отдельности. И, наконец, присаживаюсь на отдаленную белую скамейку, под раскидистым каштаном, прячущим меня своими широкими листьями от непривычно яркого и теплого солнца.       На мгновение я закрываю глаза и выдыхаю — на меня опускается волна эйфории — чувство, ставшее почти привычным за последнее время, и вспоминается предчувствие, чего-то необыкновенного. Но всегда что-то хорошее сменяется, другим. Я распахиваю глаза, и мне вдруг кажется, что мир стал на йоту бледнее. От неожиданности меня передергивает, хотя нужно признать: я начинаю к подобному привыкать — рядом со мной сидит высокий широкоплечий мужчина. Но все же когда он поворачивает голову, мои глаза невольно скругляются.       — Астарт! — Невольно вырывается из горла, передо мной мой сон, все с теми же разными глазами, тонким хвостом и змеиными клыками. Возможно московское солнце, все же, слишком яркое и горячее для меня. Я мотаю головой, но он не исчезает, и даже наоборот, становится еще более реальным.       — Здравствуйте, Маргарита Александровна, рад Вас видеть. — Растягивая слова, слегка склоняет голову он.       — Жаль, что я не могу сказать того же. — Взволнованно произношу я, может и стоило бы, но я почему-то вовсе его не боюсь, только от чего-то раздражаюсь. Он загадочно ведет глазами, будто что-то знает, но не хочет мне рассказывать, от этого становится особенно неприятно. — Чего Вы хотите?       — Почему, раз пришел, сразу чего-то хочу? — Будто даже оскорбленно спрашивает он. — Вот так и делай добро… — Он заговаривается, будто забыв, что хоть я и не слышу, но с легкостью разбираю каждое его слово.       — В прошлый раз Вы приходили ко мне по делу. — Недовольно и нетерпеливо произношу я. — Зачем же теперь?       — Что же Вы, Маргарита Александровна, кидаетесь на гонца? — Невинно поднимает брови он. — Как погляжу, переданный мной подарок все еще у Вас, да и совет Вам мой помог, что же не так?       Я недовольно осматриваю его, в голове канитель из мыслей, которые я не могу привести в порядок.       — Подарок Ваш здесь не по моей воле, да и совет, поглядите, куда привел. — Я развожу руками. — Не думаю, что все должно было обернуться так.       — И что же, Вы полагаете, кто-то в этом виноват кроме Вас? — Он безжалостно сводит брови так, что меня передергивает.       — Нет. — Я расстроенно опускаю голову, конечно, он прав. — Лишь я одна, но все же Вы здесь, чтобы бередить мои раны? Если так, прошу уходите, с этим я справлюсь и сама.       — Конечно справитесь, я здесь не для этого. — Он снова смягчается, хотя это трудно себе представить. — Я здесь, чтобы пригласить Вас в гости. — Он принимает прежнее пространное выражение лица, будто чего-то не договаривает.       — Какие гости, Вы бредите? — Я на мгновение замираю, чтобы обдумать его слова, но все же не нахожу в них никакого иного смысла.       — Мы были бы рады видеть Вас…       — Я не пойду с Вами никуда! — Я бесцеремонно прерываю его, не желая более слушать бред воспаленного ума.       — Ну, что же, если Вы еще не готовы — мы можем ждать, хоть и не долго. — Он торжествующе улыбается, будто одержал победу в невидимой партии. — А теперь, раз не хотите идти со мной, давайте, бегите к Нему!       Я больно прикусываю губу, но слезы на глаза наворачиваются вовсе не от этого. И все же мой странный демон не видит всего, что творится со мной, раз так говорит.       — Я не могу. — Тихо отвечаю я.       — Почему же? — Он, кажется, искренне удивляется, на мгновение я даже забываю, что это игра моего собственного воображения.       — Вы можете сказать мне, где он? — Я раздосадовано поднимаю брови, может я бы и поверила в высшие силы, если бы он ответил утвердительно на мой вопрос. Но…       — Нет. — И его ответ меня нисколько не удивляет, еще бы, откуда? — Но зачем Вам мое знание, если Вы знаете сами… — Он ведет бровями так, будто не может понять моей досады.       — И снова, кажется, Вы бредите.       — Вовсе нет, у Вас же есть от него записка, разве не так? — Спрашивает он, хотя прекрасно знает ответ на это вопрос.       — Я ее испортила. — Я ищу сострадания у собственного воображения, этого еще не хватало.       — Может она уже высохла? — Он довольно морщит лоб, будто фокусник, совершивший невозможное.       — Все равно в ней ничего не разобрать. — Я почти разочарованно сжимаю губы, а он говорит все медленнее и отчетливее.       — Вы ведь даже не попробовали… И, Маргарита Александровна, когда будете готовы и все же решитесь поехать к нам, не забудьте надеть подарок — даритель будет очень рад. — Он победно улыбается и кивает на мой рюкзак.       Конечно, это нелепость записка не может стать прежней да и в гости я никакие не собираюсь, но все равно невольно иду у него на поводу, запуская руку в маленький кармашек и выуживая оттуда действительно высохшую бумажку.       Мои брови взлетают вверх: это не та записка! Я перечитываю еще раз и поворачиваюсь к Астарту, но его, конечно, уже рядом со мной нет. А все на том же желтоватом и пошедшим волнами листочке размытых чернил больше не видно, только все тем же размашистым почерком по самой середине написан неизвестный мне адрес.       Астарт исчезает, и новая волна эйфории накатывает на меня, я будто чувствую Его совсем рядом с собой. Но мир все же не становится вновь ярче, даже наоборот. Я оборачиваюсь и понимаю, что солнце уже склонилось низко над горизонтом, начинают зажигаться фонари, а воздух столицы быстро холодеет. Видимо, я даже не заметила ни как уснула, ни как проснулась, хотя все эти предположения нелепы, ведь я поднимаюсь и иду по тому адресу, который указан на спасительном листке.