СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      На высокой террасе сада, которая выходила на широкую городскую площадь, за ней бесчисленные дома, затем холмы и, наконец, Средиземное море, расположились две фигуры. В тени, которая доходила до середины балкона, мужчины замерли на софах, стараясь пережить жару этого дня. Рядом с ними на столике стояли фрукты и прохладный шербет. Но они ни ели и не пили, слишком их умы были заняты другим делом, пока мир продолжал существовать, вокруг щебетали птицы, где-то вдалеке слышался плеск фонтана, а там, куда с большого балкона спускались виноградные лозы, шумела несмолкающая толпа.       — Мы сидим на этом балконе уже слишком долго, Анна. — Вдруг заговорил первосвященник Иудеи Иосиф Каиафа, своему тестю. — Скоро солнце будет в зените, а мы все безмолвно ждем чего-то.       — Почему Он нас расстраивает? — Протянул Анна, глядя вдаль, на лазурную полосу у горизонта. — Кайафа, пусть все будет как есть. Все эти идиоты, в конце концов, увидят, что он на самом деле не имеет значения, и все кончится, даже не начавшись, не тревожь себя зря, лучше выпей шербет.       И он, наконец, пошевелившись первый раз за долгое время, протянул мужчине небольшой бронзовый стаканчик, подаривший его руке прохладу. Но Каиафа не заметил этого, продолжая с балкона наблюдать за толпой снующей туда-сюда по площади перед большим храмом.       — Вы говорите — они поймут, что Он не имеет значения, но Иисус важен! — Взволновано проговорил темноволосый низким сухим от жары голосом. — Мы позволили ему делать то, что ему хочется и что вышло? Из-за него может разгореться война, как ты не видишь этого? Но тогда ни наши слова, ни даже террор не помогут.       — Он просто еще один глупец-священник, пришедший из Галилеи. И не более. — Анна отставил стакан на каменный стол и снова принял недвижное положение, но теперь тоже опустил глаза к площади.       — Разница в том, что они называют его королем. — Наконец, повернулся к нему Каиафа. — И это пугает меня. Но что насчет римлян? — Протянул он, и Анна, встрепенувшись, повернулся к нему. — Когда они увидят, что Иисус коронован, думаете, они просто зааплодируют и падут перед ним ниц?       Он поднял бровь, поняв, что, наконец, привлек внимание тестя к своим словам.       — Как насчет наших людей? Если они поймут, что мы уронили нашу плеть, Вам не кажется, что они захотят что-нибудь поменять и для себя?       — У них есть все, что им нужно. Пусть думают, что большее невозможно. — Анна от гнева и волнения, нарастающих в нем, начал говорить повелительным тоном, будто народ мог его услышать. — Но если они хотят Его, зачем же отнимать игрушку?       — Поставьте себя на мое место, Анна. Как я могу допустить, чтобы мои руки были связаны? Я закон и порядок. — Первосвященник поднялся на ноги, начиная ходить по балкону взад и вперед, но, не выходя из спасительной тени. — Как насчет нашего священства? Разве Вы не видите, что мы можем упасть? Если все будет продолжаться в подобном духе, вскоре мы уже не сможем ничего с этим поделать.       — Тогда, раз действительно так думаешь, скажите об этом совету. — Согласился Анна, прикладывая к голове влажную тряпицу. Каиафа немного выдохнул, добившись поддержки, а Анна продолжил наставление. — Но не полагайся на тонкость. Напугай их, иначе они ничего не поймут.       — Значит решено? — Сжал кулак первосвященник и опустился на свою софу.       — Решено, Каиафа, — кивнул ему тесть и сел, поставив ноги на раскаленную плитку, — а теперь совет ждет тебя.       Анна качнул головой ко входу на террасу, оттуда к ним уже шел пожилой мужчина в потертых сандалиях и робе.       — Фарисеи и священники пришли к вам. — Проговорил Гамалиил, поклонившись.       — Пусть все придут сюда. — Объявил Анна, тогда пожилой мужчина махнул рукой, и охранники из центурии пропустили на балкон нескольких советников и священников.       — Ах, господа, — сразу начал говорить Каиафа, поднявшись со своего места, когда пришедшие выстроились перед ним в полукруг, — вы знаете, почему мы здесь. У нас мало времени и серьезная проблема.       Он кинул взгляд через плечо на площадь внизу, где в этот самый момент, будто подтверждая его слова перед советом, люди начали петь хвалебные песни.       «Слава мессии из Назарета, слава!» — слышалось со всех сторон.       — Слушайте воющую толпу болванов на улице! — Призвал Анна, тоже поднимаясь на ноги и указывая длинным сухим пальцем в сторону площади. — Трюк или два с прокаженными, и весь город на ногах.       — Он опасен! — Согласился каждый из совета.       — Иисусу Христу слава! — Не утихали голоса на улице, от чего еще больше распаляли волнение и негодование у всех на балконе.       — Он опасен! — Еще более взволнованно вторили они.       — Скажи нам, что ты тот, о ком все говорят! — Молила толпа неустанно.       Слыша это, Каиафа сжал в гневе кулаки.       — Мужчина сейчас в городе, чтобы они увидели его. — Испуганно сообщил Гамалиил, глядя на разгневанное лицо первосвященника.       — Миссия здесь для разжигания толпы, — обратился Анна к совету, сурово глядя каждому по очереди в глаза, напоминая о своем непререкаемом авторитете. — И мы, я думаю, должны это строго пресечь.       — Конечно, ведь он крайне опасен! — Закивали ему советники.       — Славься Иисус Христос! — Не унималась толпа снаружи, будто специально разжигая во власть имущих ненависть.       — Несомненно — он опасен!       — Посмотрите Кайафа — они прямо у наших стен! — Поговорил Гамалиил, выходя под палящие лучи солнца и выглядывая вниз с балкона.       — Быстро иди, зови римскую стражу! — Приказал ему Анна, указывая куда-то в сторону.       — Нет, подождите! — Остановил их Каиафа, когда Гамалиил уже побежал к стражникам из центурии. — Это поможет сейчас, но они придут снова, нам нужно другое решение нашей проблемы.       — И что же тогда нам делать с Иисусом из Назарета? — Удивленно развел руками тесть Каифы. — Он чудотворец — герой дураков.       — Нет беспорядков — нет армии — нет боевых действий — нет лозунгов… — Объявил Гамалиил.       — Единственная вещь, которую я скажу про него, — заключил Каиафа, тяжело выдыхая и опускаясь на софу, — Иисус силен.       — Мы не можем оставлять его наедине с собой. — Печально ответил Анна и опустил голову, будто это было неизбежно. — Его безумные фанаты выйдут из-под контроля.       — Но как мы можем остановить его? — Испуганно взмолился Гамалиил. — Его власть увеличивается, каждый раз, как он вздымает руки, они возносят его еще выше.       — Я вижу — зло растет. — Закивал Каиафа, поднимая голову, едва покосившись через балконную ограду на площадь. — Толпа увенчает его короной, но римляне этого не примут. Я вижу кровь и разрушение, и мы все погибнем из-за одного человека. Улицы Ершалаима застелет кровь и разрушение из-за одного человека.       — Потому что, он один опаснее всех.       — Нас всех из-за него ждет крах. — Кифа видел, что ему удалось убедить и совет, но он хотел возыметь еще большее влияние.       — Он виновник всех наших бед, из-за него одного мы все погибнем, он погубит Ершалаим.       — Что же тогда делать с этим Иисусом? — Решительно спросил Гамалиил, готовый действовать в то же мгновение.       — Как мы поступим с этим королем-плотником? — Вторил ему Анна.       — Но с чего начать, когда он стал сильнее Иоанна, когда тот совершил свое крещение? — Распалялся Гамалиил.       — Дураки! Вы ничего не понимаете! — Вдруг взорвался Каиафа и выскочил под палящие лучи солнца к самому краю балкона, тыча пальцем вниз. — Ставка, которой мы играем здесь, пугающе высока. У нас нет права ошибиться. Мы должны полностью уничтожить его, подобно Иоанну до него, этот Иисус должен умереть! — Воцарилось молчание, казалось, даже толпа на мгновение стихла. — Ради всех нас, ради нации этот Иисус должен умереть!       — Да, так и есть! Он должен умереть, ради всех нас он должен умереть, этот Иисус должен умереть! — Затараторили советники и священники, поднимая руки, сжимая кулаки и стискивая зубы.       — Так же как и Иоанн до него, этот Иисус умрет! — Не унимался Каиафа.       — Должен умереть, да, он должен умереть, Иисус должен, должен, Иисус должен умереть! — Почти вопили, рассекая раскаленный сухой воздух все на балконе дворца.       Но в своих радостях, от навязчивой идеи избавления от Иисуса, они не заметили, как голос толпы все нарастал, и вскоре уже было невозможно игнорировать их зов и пение.       «Слава, слава святому Иисусу. Да святится имя его, славься. Лишь улыбнись мне, святой, святой Христос».       Толпа взрывалась и ревела, но мягко, мелодично, потому что, наконец, видела своего героя, а он светлой тенью проходил мимо них, в белой робе, будто заглядывая каждому в душу.       — Прикажи толпе замолчать, иначе не миновать бунта! — Сбежав с балкона Иудейского первосвященника, встревоженно закричал невысокий седоволосый старик, распахнув почти черные глаза. — Ее голос слишком громок. Скажи мобам, которые поют в твою честь, что они дураки, и что они ошибаются. Это проклятие! Они должны разойтись!       «Слава, слава святому Иисусу. Да святится имя его, славься. Будет твой день светел, святой, святой Христос».       — Ты только зря сорвешь голос в толпе, но ничего не сможешь сделать, чтобы остановить крики. — Мягко заговорил Иисус, протягивая руки к Гамалиилу, останавливая его призывы к поющим. — Даже если бы все языки оставались неподвижны, шум все равно бы продолжался. Теперь сами камни начали петь:       «Слава, слава святому Иисусу. Да святится имя его, славься… Вы пойдете за мной?.. Святой, святой Христос». — И все вокруг Гамалиила пели, все вокруг дворца, вокруг площади, казалось, теперь уж поднялся весь Ершалаим.       — Пойте мне ваши песни, но не для меня одного. — Возвестил Иисус, и хоть он говорил тихо и спокойно, но слышали его многие, потому что слушали и жаждали вторить. — Пойте их для себя, чтобы приблизиться к благословению, ведь среди вас нет ни одного, кто не смог бы оказаться в вечном Царстве Добра: медленны страдающие, торопливы мертвые.       «Слава, слава святому Иисусу. Да святится имя его, славься. Ты умрешь за меня, святой, святой Христос?».       Но вот они начали Его обступать и так близко, так плотно, что Гамалиил, стоящий в нескольких шагах от Иисуса, уже больше не мог его видеть.       — Ты знаешь, я люблю тебя! — Кричал один из нищих.       — Ты видел, как я махнул тебе рукой? — Спрашивал калека, дергая его за тунику.       Удивленный Иисус, будто не верил своим глазам, возвышаясь над всеми почти на голову, он поднял руки, не в силах более сопротивляться, тянущим, обнимающим и разрывающим его на части.       — Я верю в тебя и в Бога. — Признался ему нищий, Иисус опустил на него глаза, но тогда этого мужчину оттолкнули, и больше он не смог увидеть его. Но там были и другие, женщины, дети и старики, все были на площади и все хотели Его.       — Скажи мне, что я спасен… Ты знаешь, что я люблю тебя?.. Ты видел, как я махнул тебе рукой?.. — Слышались крики со всех сторон, и он чувствовал на своей груди и плечах их руки, впивающиеся в его кожу костлявыми пальцами.       — Я верю в тебя и Бога — скажи мне, что я спасен… Иисус, я с тобой… Прикоснись ко мне, прикоснись ко мне, Иисус!.. Исцели меня, Иисус! — Толпа бушевала, они кричали, толкали друг друга и хватали его за тунику, и все лишь ради того, чтобы он опустил на них глаза.       Он не мог поверить своим глазам, вместо того, чтобы любить друг друга, как он проповедовал, они толкаются и дерутся, и это не подвластно никому.       — Иисус, я на твоей стороне… Поцелуй меня, поцелуй меня, Иисус!..       — Христос, что еще нужно, чтобы убедить тебя, что сделал это ты? — Почти заплакал Симон Зелот — один из ближайших учеников Иисуса. — Ты легко получил власть и стал, как та грязь из Рима, терзающая нашу страну, и так долго терроризирующая наших людей.       «Ты знаешь, что я люблю тебя… Ты видел, как я махнул тебе рукой?.. Я верю в тебя и в Бога… Скажи мне, что я спасен… Исцели меня…» — слышались со всех сторон неустанные крики.       Он пытался оттолкнуть их, уйти, спрятаться и больше никогда не появляться, но не мог сделать этого, он должен был ответить каждому.       «Ты знаешь, что я люблю тебя… Ты видел, как я махнул тебе рукой?.. Я верю в тебя и в Бога… Скажи мне, что я спасен… Иисус, я с тобой… Прикоснись ко мне, прикоснись ко мне, Иисус!»       — Здесь должно быть более пятидесяти тысяч, кричащих о любови к тебе и многом другом, и все это для тебя. — Призывал Симон Учителя к прозрению. — Все пятьдесят тысяч готовы делать то, что ты просишь.       Иисус обернулся к Симону и в глазах его читался испуг, он вовсе не хотел, чтобы эти люди подчинились ему, целовали его ноги, им было это не нужно — им не был нужен новый тиран.       — Пусть они любят, пусть будут преданны тебе, — ученик протянул руки к Иисусу, но не как нищие, чтобы получить прощение или благословение, а наоборот, чтобы успокоить и подарить поддержку. — Но лишь добавь ненависть к Риму, и ты поднимешься к большей власти. У нас будет свой дом. Ты получишь силу и славу… Навеки, и в веке, и в веке. Аминь!       — Нет ни ты, Симон, ни пятьдесят тысяч, ни римляне, ни евреи, даже ни Иуда, ни двенадцать, и ни священники, и ни книжники, и ни сам обреченный Ершалаим… — Иисус в усталом жесте закрыл лицо руками, все еще обступаемый толпой. — Поймите, какая сила! Поймите, какая слава! Понимаете? — Он с надеждой оглянулся, но его будто никто не слышал. — Ты понимаешь?       Он обратил бесконечно голубые, бездонные как два озера боли на бледном от усталости лице — полные слез глаза к Симону. И тот не выдержав пристального полного отчаяния взора учителя, закрыл глаза и опустил убеленную сединами голову.       — Если бы ты знал все, что я знаю, мой бедный Ершалаим, — почти плакал, оборачиваясь, Иисус, оглядывая дома, деревья, сгорающие под палящим солнцем, до самого горизонта, и людей. — Вы бы увидели правду, но вы закрываете глаза… — Он снова обернулся к Симону. — Ты закрываешь глаза.       Он хотел, чтобы его услышали, но от неизбежной жары, от которой нельзя было спрятаться или убежать его слезы высыхали, и где они проливались, давно уже не было ничего, кроме соленых камней, которые безжалостно топтали его почитатели.       — Пока вы живете, ваши беды — это много, мой бедный Ершалаим. Но нет ничего, чтобы победить смерть, нужно только умереть — всем нужно только умереть.       А толпа все ревела, и ни что не могло ее унять, они слышали только что, хотели слышать, а все остальное уносил ветер к далекому Средиземному морю и там растворял в его лазурных водах так, будто этого никогда и не было. И весь Ершалаим гудел изнутри, и от этого шума в своем высоком каменном дворце, спасающийся от жары, терзающей его и так тяжелую голову, проснулся Пятый Прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат.       Солнце уже клонилось к закату, но жара еще не собиралась уходить, длинные лучи, казалось, пронизывали и прожигали все, чего касался их желтый свет.       — Мне снилось, что я встретил человека из Галилеи, — спокойным бархатным голосом заговорил Пилат, проводя рукой по воздуху, под которую сразу подставила темную морду, измученная жарой, собака. — И это самый удивительный человек. — Заключил прокуратор, глядя вдаль невидящим взглядом, все еще оставаясь мыслями в своем сне.       А его собака внимательно за ним наблюдала, и ее черные глаза, казалось, были полны понимания. Прокуратор слышал гул Ершалаима, но ему казалось все таким же далеким и неважным, как в любой другой день.       — Он выглядел так необычно: призрачный, охотничий вид. — Рассказывал Пилат, сидя в одиночестве, с удовольствием чувствуя, что с каждой минутой пока солнце опускается за горизонт, воздух Ершалаима остывает. — Я попросил его рассказать, что случилось, — он продолжал ласкать единственное родное существо в этом мире, вспоминая свой поначалу, на удивление, приятный сон. — Как это все началось?       Он замолчал, будто на мгновение задумался или забыл, о чем хотел сказать, всматриваясь в далекий горизонт, где блестела теперь рыжеватая вода моря, но потом его серые глаза снова наполнились мыслью.       — Он ничего не ответил. Тогда я снова спросил, но он снова не сказал ни слова, как будто он не слышал меня.       Он обернулся, будто заволновавшись, что кто-то может подслушать этот полный тоски монолог. Банга же довольно сидела у его ног, положив узкую голову на уставшие колени хозяина — единственного человека, который не боялся, а, действительно, любил ее.       — И затем в комнате было полно диких и злых людей. — Поморщившись так, будто эти мысли приносили больше неудовольствия, чем духота и головная боль, которые, впрочем, уже начали потихоньку отступать. — Они, казалось, ненавидели этого человека. — Он не понимал, за что и очень жалел, но, скорее, не незнакомца из Галилеи, а этих людей — невежд и трусов. — Они кинулись на него, а затем, снова исчезли.       Он развел руками в беспомощном жесте, от чего собаке пришлось поднять голову, и тыкнуться влажным носом в его руку, чтобы она снова ласково опустилась между ее ушей. Прокуратор словно отвлекся, опустив глаза и снова вглядываясь в две черные бездны на ласковой морде: Банга смотрела на него так, будто понимала все его терзания и просила продолжать.       — Затем я увидел тысячи миллионов, плачущих за этого человека. — Он продолжил, но еще более печально и безысходно. — И услышал, что потом они упоминали и мое имя, но оставляли мне это в вину.       Он печально опустил глаза, которые предательски заблестели. Но он Пятый Прокуратор Иудеи никогда бы не стал плакать из-за человека, больше всего его печалило то, что он хотел бы, действительно, увидеть подобного тому из Галилеи: одновременно простого, но не понятого никем. Казалось, он-то, Прокуратор, смог бы, может, единственный понять того несчастного — обреченного.