Спектакль с названием "Жизнь"

Ведь где-то в душе нельзя умереть, И жить там вечно невозможно, Лишь с перерывами на сон, Шептать ей в ухо осторожно…   Слова любви свели с ума, Не говоришь их — Дышишь. И ты поймешь меня внутри, Я говорю глазами, Слышишь? Дрожим! Пульс бешеный! Касаемся губами! И все. Не помню. Стояли мы или упали. И думаешь о ней, Она не сон. И если бы тебя спросили: Жизнь отдашь? Вот так вот просто, Надо! А ты ответишь: Уже давно отдал, И сдачи мне не надо.

Она осторожно заглянула в туалет, когда я, облокотившись руками по обе стороны от раковины и включив воду, рассматривал в зеркале своё разукрашенное отражение. Тот еще видок. — А красиво получилось, да? — улыбаюсь в отражении окровавленными губами и перехватываю в зеркале ее взгляд. — Я тебе аптечку принесла, — говорит еле слышно. — По-моему, это что-то напоминает, — поворачиваю голову в ее сторону, — или у меня просто легкое дежавю. Она подходит ко мне и как тогда, в день нашего первого поцелуя, разворачивает меня лицом к себе, заставляя упереться пятой точкой в столешницу. Берет в руки бутылёк с перекисью и бережно стирает кровь с лица, на секунду задерживаясь на ранке возле брови. А во мне все ещё плещется ревность, которая загорелась несколько минут назад, когда я увидел ее рядом с этим гаденышем. Снова. И я никак не могу с собой совладать. Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю отругать себя за то, что сам же сейчас произношу. — Скажи честно, ты его любишь? — смотрю прямо в глаза, — или тебе все равно с каким владельцем отеля спать? Хотя, со мной ты… — я не успеваю закончить мысль, мне прилетает смачная громкая пощёчина, которая в секунду меня отрезвляет. Я возвращаю откинутую таким нехилым шлепком голову в прежнее положение и перевожу взгляд на ее руку, в которой она держит пузырёк с перекисью. На костяшках виднеются три еле заметных белых шрамика, и я знаю, что это не от того, что она кирпичи руками разбивает. Разряд. И я прихожу в себя. Ловлю яростный и оскорбленный взгляд карих глаз и понимаю, что, в очередной раз, сделал совсем не то, что хотел. Забираю из ее рук эту бутылочку и отставляю в сторону. Аккуратно беру ее правую руку и, как в замедленной съемке, подношу к губам, целуя каждый затянувшийся шрамик. Ее взгляд уже не выражает злости, скорее — полное недоумение. Не ожидала. — Хочешь, ещё раз ударь, — говорю на полном серьезе. А она медленно качает головой из стороны в сторону, — зря, я знаю, что заслужил. Беру ее вторую руку и тоже покрываю мелкими частыми поцелуями, а потом, понимая, что у меня осталась последняя попытка, что больше такой возможности просто может не быть, и что, в конце концов, это так символично — снова оказаться с ней вдвоём в этом не совсем романтичном месте, где я впервые почувствовал ее настоящее отношение к себе, где когда-то зародилась надежда на наше счастье, я плюю на гордость и всякие предрассудки и мучительно медленно, будто издеваясь над самим собой, опускаюсь перед ней на колени, обхватывая ее руками за талию и утыкаясь лбом в ее живот. Воздух вдруг становится каким-то невероятно наэлектризованным, а вокруг царит абсолютная тишина, даже капли воды замерли в ожидании ее реакции. Она почти не дышит и молчит. Чувствую, что она, мягко говоря, в шоке. Смотрит на мою макушку во все глаза и не знает, куда девать так мешающие сейчас руки. Я знаю, что она уже все поняла, потому что она чувствует меня лучше, чем кто-либо. Но я сделал еще не все, что задумал. Столько мыслей крутится сейчас у меня в голове. Столько слов, которые я должен ей сказать. Столько поступков, которые я должен исправить. Все эти месяцы, день за днём, я только и делал, что врал ей, врал всем вокруг, а потом врал себе, но в итоге, сделал больно нам обоим. И сейчас пришло время платить по счетам и, наконец-то, совершать мужские поступки, брать ответственность за то, что я говорю и делаю. Иначе у нас нет будущего. Ведь она всегда поступает правильно. А я вечно косячу. И пусть впреди ещё много взлетов и падений, я искренне верю, что вместе мы сможем все. Она уже изменила меня, несмотря на это ее «люди не меняются». Пусть не меняются. Но взрослеют. Ради близких. Ради будущего. Ради любви. Сотни мыслей пролетают в голове, но я по-прежнему не говорю ни слова, лишь прерывисто выдыхаю и ещё теснее прижимаю ее к себе. Хотя, ближе уже некуда. Эта невыносимая тишина давит, и я решаюсь нарушить тягостное молчание. — Прости меня. Прости меня. Прости меня, — шепчу ей куда-то в живот. Она по-прежнему молчит, а я, кажется, в сотый раз повторяю — Прости меня, я такой дурак. Вдруг я чувствую, как ее холодные дрожащие руки касаются моего лица и заставляют поднять голову и посмотреть на неё. — За что, Паш? — в глазах застыли слезы, которые рискуют сорваться в любую секунду. — За все! — произношу и снова утыкаюсь лбом в ее живот, чтоб не видеть, как солёный поток хлынул по щекам вниз, предательски размазывая тушь и подводку, образуя густые черные подтеки. Она запускает свои ледяные пальцы мне в волосы и медленно перебирает их. А я стою перед ней на холодном жестком кафеле на коленях, обнимая ее за талию и прижимая к себе изо всех сил, вымаливая прощение, и понимаю, что это лучшее, что случалось со мной за мои никчемные двадцать восемь лет жизни. Когда мы оба отходим от первого шока, Даша все же заставляет меня подняться на ноги. Я встречаюсь с ней глазами и вижу эти чёрные дорожки, бегущие от уголков глаз. Обхватываю двумя руками ее лицо и осторожно, подушечками пальцев, вытираю солёную жидкость, продолжая беспрестанно повторять: — Прости. Прости. Прости. Она не выдерживает и легко улыбается одними уголками губ, резко обнимает меня, прижимаясь всем телом, и шепчет тихое «ненавижу» прямо мне в ухо. А я, крепко обхватив ее руками, продолжаю свою молитву: «Прости. Прости. Прости.» –, и я чувствую, как ее кулачки, которые могут сломать не только нос, но и шею любого человека, лишь слабо бьют меня по спине, пытаясь хоть как-то выразить эту ее внутреннюю накопившуюся боль и злость на меня, которую она хранит в себе несколько месяцев. Но, видимо, эмоции берут верх, и ей уже не хватает этого нашего почти безмолвного поединка. Она вдруг притягивает меня за шею и прижимается к моим губам, сразу углубляя поцелуй. Тёплая и вкусная, какой я ее и запомнил. Я отрываюсь от неё через пару минут, продолжая держать ее за шею и прислоняюсь лбом к ее лбу, по-прежнему не открывая глаза и, честно говоря, до конца не веря в то, что сейчас происходит. —  Ты, правда, такой дурак, Паш, — шепчет и сама же смеётся. Вот оно. Сейчас. Надо действовать. Если уж взялся, то надо доводить дело до конца, прыгать в омут с головой, так сказать. Вроде же так говорят русские? Распахиваю глаза и чётко, смотря в эти два чайных озера, практически по слогам произношу: — Боже, как же я тебя люблю. Ее зрачки расширяются, заполняя собой почти всю шоколадную радужку. А в лёгких заканчивается воздух, и она только крепче хватается за мою футболку, сжимая ее в руках и еле-еле шевелит губами, не в состоянии произнести ни слова. — Можешь ничего не отвечать, я вижу, что ты не подготовилась к такому повороту событий, — снова смеюсь над ней. Пусть хоть немножко расслабится, а то сейчас упадёт от переизбытка чувств. Хотя, честно признаться, я и сам еле стою на своих двоих. Меня спасает столешница. Она, вроде, приходит в себя и снова тянется к моим губам. На этот раз целует нежно, как будто осторожничает, пробует на вкус это новое для нас слово «люблю». И вдруг между поцелуями я слышу тихий-тихий шёпот прямо мне в губы: — Ненавижу… — а потом еще тише — Люблю… Я даже не успеваю улыбнуться, как она ещё теснее прижимается ко мне и требует новой порции поцелуев. А мне, если честно, большего и не надо. Это — абсолютное счастье.