Спектакль с названием "Жизнь"

День уже подходил к концу, и я сегодня, слава Всевышнему, могла поспать дома, в кровати, а не за стойкой ресепшн в холле отеля, как делала это последние пару ночей. Ноги гудели просто невыносимо — весь день на каблуках, это даже для двадцати четырех лет чересчур. Смена заканчивается через семь минут, и я смогу со спокойной совестью покинуть свой боевой пост. Я оторвала уставшие глаза от экрана монитора и увидела Элеонору, Михаила Джековича и Софию, которые стояли рядом с барной стойкой и уже несколько раз повернули головы в мою сторону. Я уже ничему не удивляюсь. После той истории с предложением руки и сердца от Павла, обо мне и так весь отель судачит, так что у меня уже выработался иммунитет к этим сплетням. Элеонора решительным шагом направилась в мою сторону, а управляющие замерли чуть поодаль, внимательно вслушиваясь в каждое слово, которое произносит начальница. — Даша, вы уже закончили работать? — Элеонора сверлит меня взглядом. — Да, Элеонора Андреевна, а Вы что-то хотели? Я могу Вам помочь? — Боюсь, Даша, что только Вы и можете нам помочь, — она глубоко вздыхает. Странно видеть эту женщину такой растерянной. Я к концу дня уже плохо соображаю, но даже, если бы мой мозг сейчас работал на все сто процентов, я бы не смогла догадаться, чем я могу помочь владелице нашего отеля, — Я хочу попросить Вас поговорить кое с кем. Секунда требуется моему мозгу, чтоб использовать скрытые резервы, и я быстро догадываюсь, кто этот «кое-кто». — Вы меня извините, при всем моем уважении, но нет, — стараюсь говорить убедительно, чтоб у нее даже не возникло мысли уговаривать меня. Но, видимо, ситуация какая-то тупиковая, потому что Элеонора и не думает сдаваться. — Даша, послушайте, я знаю, что он обидел Вас, но, пожалуйста, поговорите с ним. На Вас последняя надежда, — у меня складывается ощущение, что я что-то упускаю. — А в чем, собственно, дело? — Он закрылся в номере. — И что? Может, он не один, — я вспоминаю все выходки Павла за то время, пока я здесь работаю, — или выпил. — Он один. И он трезвый, — тогда я вообще не понимаю, в чем заключается проблема. Поднимаю брови и жду объяснений. — Он уже два дня не выходит из номера, ничего не ест и бросается тяжелыми предметами каждый раз, когда мы пытаемся поговорить с ним, — по-моему, у нее руки опускаются. А я натыкаюсь взглядом на Софию и предлагаю, как мне кажется, вполне логичную мысль. — Может Софии Яновне попробовать? Они, вроде, — прочищаю комок, который застрял в горле, — скажем так, ладят. — Даша, мы все уже пробовали: и София, и Миша, и я — реакция одна и та же. — Тогда с чего Вы взяли, что он меня послушает? — Ни с чего не взяла. Я просто знаю своего племянника всю его жизнь, и хотя кто-то и говорит, что у меня нет сердца, но я все-таки могу почувствовать, что нужно моему близкому человеку, — она отводит взгляд в сторону, а потом снова поворачивается и смотрит прямо мне в глаза, — я знаю, Даша, Вас он послушает. — Хорошо, Элеонора Андреевна, я поднимусь, — мне ничего не остается делать, кроме как согласиться с ее напором. В конце концов, она мой начальник, однако что-то мне подсказывает, что просила она меня сейчас совсем не как начальница своего подчиненного. Поднимаюсь на этаж и иду к нужному мне номеру, тихо стучу в дверь, и слышу какой-то медвежий рев. Он просто орет и посылает всех, кто пытается нарушить его личное пространство, которое он, почему-то оградил вот этим люксом. Вспоминаю слова Элеоноры, и пытаюсь обратить его внимание на то, что это я. — Паш, это я. Открой дверь, — но в ответ на все мои вопросы слышу только твердое «нет». Ноги совсем затекают, я разуваюсь и беру туфли в руки, опускаюсь на мягкий ковер, застеленный в коридоре и прислоняюсь спиной к двери. Слышу его голос прямо над своим ухом, наверное, он тоже так сидит. Пытаюсь вести хоть какой-то диалог, убедить его поесть, попить, или рассказать мне, что такого у него произошло, что он решил отправить себя в добровольное заточение. Но в ответ лишь слышу: — Я тебя не достоин, — и у меня вдруг обрывается все внутри. Что же такое могло случиться с этим человеком, который еще день назад делал предложение другой женщине, а сейчас он два дня не выходит из номера и шепчет мне еле живым голосом, что не достоин меня. Мысли у меня в голове сменяют одна другую, как вдруг он снова начинает говорить, и на этот раз требует, чтоб я ушла. Странно и ничего не понятно. Желаю ему спокойной ночи и с туфлями в руках возвращаюсь в кабину лифта. Пока спускаюсь на первый этаж, думаю о том, что я сейчас буду говорить Элеоноре, которая ждет от меня только победы и ничего больше. Выхожу из лифта и направляюсь прямо к ней, она бегает глазами по моему лицу, пытаясь прочитать на нем хоть какую-то эмоцию, но видит только усталость и легкий шок от того, что я сейчас услышала. — Элеонора Андреевна, он… — я не успеваю договорить, она меня перебивает вопросом. — Он поговорил с тобой? Стулом не запустил? — Да, поговорил. И нет, не запустил. Она почему-то вдруг очень широко улыбается, — Но, Элеонора Андреевна, он не сказал ничего конкретного, и выходить он, кажется, не собирается. — Это уже не важно. Это все временно, — она смотри на меня с улыбкой, — теперь все будет хорошо, я уверена, — она вдруг кивает на мои босые ноги, — ты бы не стояла босиком на холодном кафеле, вам еще детей рожать. Я смотрю вслед удаляющейся фигуре с гордой осанкой, надеваю на ноги туфли и что-то мне подсказывает, что в последней фразе это было вовсе не обращение ко мне на «Вы».