Under The Sun

Фетровый стержень чёрного маркера скрипел по пластику. Спина Хосока была напряжена, плечи расправлены. Взгляды юных студентов жаром впивались ему в затылок. Это было обычным делом, однако Хосок не любил показывать спину. В неё было слишком легко загнать нож. — Таким образом, важно осознавать, что именно ваша версия событий должна иметь преимущество, — подводит итог Хосок, откладывая маркер на подставку. — Хотите сказать, что суд не предназначен для того, чтобы установить правду? — спрашивает один из студентов, подняв руку. Хосок отворачивается от интерактивной доски и пристально оглядывает аудиторию. Смотреть на юные лица студентов, преисполненных мечтами о справедливости и правосудии, очень занимательно. Это наполняет его неким кисло-сладким предвкушением их будущего разочарования. Хосок думает о том, как этих юношей и девушек переломает жизнь, как заставит пересмотреть свои собственные убеждения и рано или поздно пойти на сделку с совестью. Деньги потянут к ним свои щупальца, как только они окрепнут. Деньги будут соблазнять, искушать, тянуть на дно. На памяти Хосока, ещё никто не выбирал совесть вместо денег. Говорят, деньги не пахнут, но это не так. Они сладкие. Их запах сводит с ума, порабощает и вызывает зависимость серьёзней наркотической. И не вылечиться от неё ни в каком диспансере. Хосок любит деньги: их запах, ощущение в руках и то, что за них можно купить. Оказывается, они могут дать тебе всё. Конечно, взамен придётся отдать душу, но это не большая потеря. Для Хосока деньги — это эстетика неудовлетворённости, потому что ими нельзя пресытиться, их всегда мало, даже когда их невозможно сосчитать. — Именно, — отвечает Хосок, упираясь руками о края стола. Рубашка натягивается в районе рукавов, оголяя изящные запястья, на одном из которых поблёскивают часы дорогой марки. — В суде нет истины. Всегда есть лишь две версии случившегося: ваша и вашего оппонента. Суд примет сторону того, кто будет более убедителен. Это битва между вами — будущими адвокатами, и прокурором. Дисциплина «Работа с уликами», которую Хосок успешно преподаёт уже почти пять лет в Сеульском национальном университете, пользуется большим спросом среди студентов. Каждый семестр выделяется не так много мест, так что борьба за то, чтобы попасть на его поток, довольно жестокая. — Профессор, но как же? Если подсудимый виновен, разве правильно нам искажать действительность, чтобы доказать его непричастность? — спрашивает всё тот же студент. — Как думаете, что именно определяет вину подсудимого? — обращается Хосок ко всем студентам. Его хриплый голос эхом разносится по аудитории, резонируя от стен и высокого потолка. Тихие шепотки проносятся по залу. — Доказательства? — предполагает кто-то из учащихся. Эти дети… ещё такие глупые. — Но ведь доказательства — это как раз то, чем можно манипулировать. Это мощное оружие, с которым важно умело обращаться, — отвечает Хосок, понимая, что балансирует на грани того, что можно говорить, а что выходит за рамки морали. Однако, так даже интересней: это распаляет и забавляет. Провоцировать студентов думать, размышлять, анализировать и делать собственные выводы — это его прямая задача как преподавателя. И Хосок обожает свою работу. — Можно заставить суд сомневаться даже в прямых и очевидных уликах, указывающих на вину подсудимого. А если это суд присяжных, то можно добавить щепотку эмоционального окраса, драмы, в конце концов обратиться к травмам детства — и вот суд уже не знает, где заканчивается правда и начинается ложь. Несмотря на утверждение о том, что суд беспристрастен, его всё-таки возможно запутать и ввести в заблуждение. Есть много разных способов и методов это сделать. — Но как же справедливость, профессор? — продолжает студент. Хосок знает его. Это Чон Чонгук — один из лучших на своём потоке. Выходец из бедной семьи, который грезит о карьере честного государственного адвоката. Как наивно и глупо. Однако, здесь много таких: детей, которые уверены, что могут что-то в этом мире изменить, словно они какие-то супергерои. Хосок легко может отличить тех, кого запихнули родители-прокуроры, желающие, чтобы их чадо пошло по их стопам. Они всегда скучающие и безразличные, и есть в их глазах некое понимание того, как на самом деле устроен этот мир. А есть вот такие: отверженные, справедливые и мечтающие. Одна из причин, почему Хосок любит свою работу — это смотреть, как такие студенты опускаются с небес на землю, ломаются, угасают. Поистине прекрасное зрелище. Наблюдать, как в их глазах потухают все огни, даже лучше, чем дневной сон. Тушить эти огни самому, однако, заводит ещё больше. Сейчас же Хосоку хочется просто рассмеяться. Потому что суд — не более чем театр, просто сборище зевак, пришедших посмотреть на спектакль с несколькими действующими лицами в виде потерпевшего и подсудимого. И обычно, кто правдоподобней играет, тот и выигрывает. «В этом мире нет справедливости, поэтому не удивительно, что он трещит по швам», — вот, что на самом деле хочет сказать Хосок, однако это будет слишком простой ответ. Студентам лучше бы прийти к этой мысли самостоятельно. В конце-концов, разве не в этом вся суть обучения? — Вам, должно быть, нелегко живётся, если вы всё ещё верите в справедливость, студент Чон, — в итоге отвечает он, глядя на золотые стрелки ролексов на своём запястье. Пора заканчивать. Как жаль, Хосок бы ещё подискутировал на эту тему. В конце концов, он любит дебаты. — На этом предлагаю завершить занятие. На следующую лекцию подготовьте небольшое эссе на тему справедливости и её отражении в судебных процессах. И мы с вами разыграем несколько ситуаций, чтобы более детально разобрать суть судебных заседаний. Студенты восторженно кивают, как всегда загоревшиеся интересом от нового задания, и собирают вещи, прощаясь и покидая аудиторию. Эхо шагов разносится по полупустому помещению. Хосок как раз собирает свои немногочисленные конспекты и складывает в деловую сумку, когда замечает, как один из студентов — тот самый Чон Чонгук — останавливается у выхода и бросает на него осуждающий взгляд. Хосока это почему-то забавляет. — Вам есть, что сказать, студент Чон? — спрашивает он, поправляя платиновые запонки на рукавах своей рубашки. Чонгук лишь презрительно цокает и покидает аудиторию. Интересно. Хосок знает свою репутацию не только в корпоративных кругах, но и в университете. Звание «Адвокат Дьявола» закрепилось за ним много лет назад и по сей день тенью следует по пятам, иногда даже опережая. Он был практикующим адвокатом и славился тем, что выигрывал даже самые безнадёжные дела. Под безнадёжными подразумевалось то, что Хосок систематически добивался оправдательного или хотя бы смягчающего приговора для определённой касты мафии, занимающейся наркоторговлей, оружием, грабежом и заказными убийствами. Даже чиновники время от времени пользовались его услугами. Хосок не отказывал тем, у кого хватало денег на его услуги. А это были суммы, которые никто не называл вслух. Будем честны, нравился такой расклад далеко не всем. Честные, как они себя называли, представители закона ненавидели его, всё пытались найти управу, улики, доказательства, но вечно получали лишь хлебные крошки: только призрак преступления, след, шлейф. В конце концов, Хосок знал, как обращаться с уликами. — Какой же ты мерзкий, — однажды выплюнул ему в лицо Мин Юнги, слишком честный и почти святой прокурор. Талантливый и цепкий, сука, зря что неподкупный, а потому и веса не имеющий в своих кругах. Хосоку его было даже жаль. — Однажды ты оступишься, и я посажу тебя. Ты гниль, Чон Хосок. Хосоку не оставалось ничего, кроме как рассмеяться. О да, он прогнил вместе с этим обществом до костей, до основания. Но позвольте, может он и мерзкий, это не значит, что он способен оступиться. Слишком много было на кону, а потому он не мог позволить себе ни одной ошибки. Хосок в своей работе обращался к самым разным методам: подкуп свидетелей, угрозы, обещания защиты, пытки, уничтожение или создание улик. Он не стеснялся выполнять грязную работу, пока ему за это платили. Так что да, презренные взгляды Чон Чонгука и пафосные высказывания Мин Юнги его веселили. И было чертовски приятно представлять, как они все терпят поражение, ведя войну с ним. Осознание того, что он может стереть их с лица земли, приложив минимум усилий, доводило до оргазма.

***

Ровно в тринадцать сорок пять Хосок садится за руль своего мерса и едет прямиком в зал суда. Сегодня у него очередное слушанье. Дело об убийстве во время ограбления, ничего сложного. Хосок уже сделал всю грязную работу: подкупил нескольких свидетелей, подчистил следы и организовал мощное алиби. Дело оставалось за малым. Хосок любил преподавать. Это была работа для души: он обожал наблюдать, как течение времени превращало праведных людей в тень прежних себя. Но ещё больше он любил выступать на слушаньях, где мог продемонстрировать все навыки своего ума, логики и красноречия. Он был главным актёром этого спектакля: его центром, ядром, вокруг которого всё существовало. Было высшим удовольствием направлять суд по ему одному ведомому пути, манипулировать их здравомыслием, отключать логику и словно малышей за ручку водить по лабиринту истины, которую он выдумал. Это было ни с чем несравнимое чувство, что на короткое время заглушало его вечную неудовлетворённость. Вот и сейчас, в костюме-тройке модного бренда и уложенными гелем волосами он расхаживал из стороны в сторону по залу суда и с необходимым тактом и расстановкой рассказывал свою версию произошедшего. Он делал паузу в нужных местах, понижал голос на полутон, где нужно было смягчить слушающих. Он ласкал их уши складно, почти гипнотически, не оставляя выбора верить во что-либо другое. Истиной было лишь то, что он закладывал в их уста. Хосок чувствовал себя не проповедником, а Богом, собирающим вокруг себя верующих, чтобы повести их по воде. Это ощущалось эйфорией: чистой, истинной, первобытной. Хосок упивался этим чувством. — Вы бессердечный ублюдок! — по окончанию процесса кричала женщина — мать потерпевшего — в слезах, с чистой концентрированной ненавистью в глазах. В её худощавом теле было так много отчаянной энергии, что охрана суда еле удерживала её на месте. — Горите в аду, адвокат Чон! Выпустили этого отморозка на волю, чтобы он и дальше совершал преступления! Да вы сам преступник! Она кричала, пока Хосок смотрел на неё, не отрываясь. Решение суда, вынесенное несколько минут назад, ещё сладостью подпитывало кончик языка, но сердце его наполнилось тревогой. Давно такого не было. Хосок не любил возвращаться к своим детским воспоминаниям. Не любил вспоминать мёртвые лица своих родителей и старшей сестры, не любил тошнотворный запах крови, не любил бесстрастные лица судей, прокуроров, адвокатов, соседей, детективов и полиции. Он не любил их вопросов, не любил их нелепых утешающих улыбок: натянутых, фальшивых. Хосоку было тринадцать, когда убийц его семьи оправдали. И он так же кричал на адвоката, пока охрана выводила его из зала суда после вынесения оправдательного приговора. Как иронично: Хосок сам стал тем, кого ненавидел больше всего. Но раскаиваться было поздно, он этого и не желал. Жизнь его вряд ли смогла бы сложиться иначе, потому что удушающее чувство неудовлетворения всё ещё бурлило в нём дикой смесью. Только кондиционер в машине немного остужает его. Рубашка неприятно липнет к телу, а галстук ощущается удавкой. Хосок тянется ослабить петлю. Не помогает. Его снова накрывает воспоминаниями, словно бронированным поездом. Тогда, в тринадцать, он остался совсем один: ему некуда было идти, нечего было любить — в нём ничего не осталось. Он больше не чувствовал, что был способен на сострадание, на доброту, на ласку. Он обнулился полностью — был пустым сосудом, который было легко наполнить неправильными чувствами. Его забрал к себе хозяин одного мафиозного клана — Ким Усон, с очень сомнительной репутацией и шрамом на лице. Хосок боялся его и одновременно благоговел. Старик курил крепкие сигареты и баловался пыльцой, крутил револьвер в руках, словно игрушку, и всегда шёл ва-банк. Он тогда посмотрел на Хосока, что сбежал из детского дома и шатался по улицам голодный и холодный, и спросил: «Эй, пацан, хочешь работать на меня?». Хосоку не было куда идти, а потому он робко кивнул, потянув руку к кожаной перчатке. Это было судьбоносное решение, изменившее всю его жизнь. Усон вложил в него мысли о ненависти, о мщении, о силе денег, которые дают необъятную власть. О том, что мир несправедлив, о том, что не все преступники получают наказание. О том, что никому нет до него дела, пока он никто, пока у него ничего нет. О том, что спасти себя можешь только ты сам. Хосок проникся идеями Усона. Глупо было отрицать, что это не откликалось в нём, не будило низменные чувства и не вытаскивало наружу пороки, которыми он даже не подозревал, что обладал. Хосок жаждал мести и признания. Поэтому чувство превосходства, впервые охватившее его в юридическом университете, заставило колени дрожать и перехватывать дыхание. С тех пор Хосока было не остановить. Методы были не важны. Результат — вот, что имело значение. Хосок понял, как на самом деле легко манипулировать людьми, как мало для этого нужно: деньги, пыльца, шлюха, страх смерти, страх потерять близких, обещание лучшего будущего, устранение врага. Рычагов было так много: так много уязвимых мест, куда можно попасть. В бардачке, где обычно хранятся запасные сим-карты и одноразовые мобильники, раздаётся писк. Хосок тяжело вздыхает и тянется к телефону. Неизвестный номер на экране вызывает лёгкий смешок. У несгибаемого Чон Хосока тоже есть слабое место. Только в него не так уж просто попасть. — Тэхён, — выдыхает он, отвечая на звонок. Дымка тревожных мыслей мгновенно рассеивается. Хосок возвращает себе контроль над дыханием и онемевшими конечностями. — Дерьмовый день? — спрашивают по ту сторону, даже не здороваясь. Нежный бархат голоса ложится прямо Хосоку в уши. — Да нет, обычный день. Выиграл дело, как всегда. Ты как? — Не считая того, что Чимин привёл за собой хвост в виде полицейского-энтузиаста, я прекрасно. — Вы, надеюсь, избавились от него? — До сих пор руки отмыть не могу, но да. Проверили партию пыльцы, всё окей. Завтра на экспорт. — Мне нужно подчистить? — спрашивает Хосок. На самом деле он дико устал. Ему бы хотелось полежать в джакузи и что-то поесть. Но работа есть работа. Лучше проверить всё сразу, ещё до того, как нашли тело. Конечно, если над ним поработал Тэхён, тело вряд ли найдут и опознают, но никогда не стоит расслабляться. Что любой адвокат знает наверняка, так это то, что медлить и ослаблять бдительность никогда нельзя. — Я сделал всё максимально аккуратно, ты знаешь. Кроме людей клана никого не было. Но можешь убедиться сам. Адрес тот же, что и в прошлый раз. Контейнер семь точка один. — Хорошо, мне ехать чуть больше часа. — Мне приготовить что-то до твоего приезда? — уточняет Тэхён, теплея в голосе. Хосок знает, что это лишь обманка. Правда в том, что Тэхён холодный всегда. Ему неведома нежность, теплота. Он — сгусток обжигающего и пробирающего холода. — Джакузи. — Понял. Они отключаются одновременно. Хосок сразу вытаскивает сим-карту и ломает её, высыпая частички в конверт, чтобы в дальнейшем утилизировать. Он переодевается прямо в машине, меняя стильный костюм на более удобную для дальнейшей работы одежду, и убеждается, что за ним нет никаких хвостов. Жаль, следить за коллегами не в стиле Мин Юнги. Хосоку было бы интересно погоняться с ним и довести до истерики, теряясь в узких улочках города. Он усмехается этой нелепой мысли. Юнги слишком честен и мягок для этого мира. Таких обычно убивают первыми. Впрочем, не Хосоку жаловаться. Ему это даже на руку. Приехав в порт и надвинув капюшон толстовки как можно ниже, Хосок натягивает кожаные перчатки, и быстро сориентировавшись, отворяет контейнер. В их мире больше стоит опасаться членов других кланов, чем представителей правоохранительных органов. Те предпочитают по ночам спать в удобных кроватях со своими жёнами или любовницами, получив за безразличие к происходящему сумму, достаточную для обучения заграницей их ненаглядных никчёмных детей. Хосок не жалеет времени и тщательно осматривает всё помещение: каждое пятнышко, волосок, крошку и пылинку. Остатки тела, скорее всего, уже лежат где-то на глубине реки Хан. Следов борьбы не видно, а вот несколько крапинок крови он всё же находит. У Хосока всегда с собой дезинфектор и микрофибра. Он любит уборку, так что зачищает всё несколько раз: снова и снова, пока не почувствует долгожданное удовлетворение. На часах уже за полночь, он провёл за осмотром и уборкой три часа. Усталость волнами растекается по телу, в мышцах ноет и шея затекла. Зато теперь можно ехать домой. Домой. К запретному, сладкому, далёкому. К тому, кем нельзя обладать. Недосягаемый, непостижимый, и от этого ещё более желанный. Тэхён. Хосок знает его с семнадцати. Ким Намджун и Ким Тэхён были кровными сыновьями Усона и единственными наследниками клана. Они приняли Хосока как брата и вместе с ним росли в жестоком мире на тёмной стороне. Они вместе становились свидетелями преступлений, грехопадений почти святых людей, вместе наполнялись ненавистью к системе мира и до сих пор вместе идут по жизни. Они — семья Хосока. Такие же, как он сам: жадные, неудовлетворённые тем, что у них есть, и желающие больше, больше, больше…

***

— Ты долго, — комментирует Тэхён, когда Хосок заходит в здание на отшибе Сеула. Дом просторный, обставлен со вкусом: дорого, но не вычурно, с намёком на уют, но снаружи довольно неприметный, сливающийся с пространством вокруг — не хочется привлекать лишнего внимания. — Должен был убедиться, что не осталось никаких следов. Тэхён стоит к нему спиной, встречая темноту неизбежной ночи в большом окне. Шёлковый халат спадает с одного плеча, оголяя гладкую кожу. Хосок знает, что там, около лопатки есть привлекательная родинка. Тёмные волосы слегка влажные, волнами спадают до основания шеи. В полумраке комнаты Тэхён похож на статую, отлитую из серебра, дабы увековечить незыблемую красоту, подарив ей каменное бессмертие. Хосок всегда был жадным, к Тэхёну особенно. Он всегда хотел заполучить его. Но Тэхён никогда не давал по-настоящему себя поймать. Хосок желал его, обожал его, боготворил его. Тэхён позволял наслаждаться собой, но никогда не подпускал слишком близко. И поэтому они играли друг с другом уже много лет: одни на поле боя. Тэхён рисовал границы, а Хосок стирал их. Тэхён рисовал снова, Хосок снова их уничтожал. И это никогда не надоедало, даже несмотря на то, что Хосок всегда проигрывал. — Я наполнил джакузи. Иди, — говорит Ким. Его широкие плечи напряжены, когда он ставит опустевший рокс на стеклянный столик. Теперь Хосок может лицезреть его профиль: мягкий, плавный — идеальный. Черты лица, что были присущи ангелам, достались Тэхёну — дьяволу, чьим адвокатом Хосок был. Хосок всегда готов был замести все следы, устранить свидетелей и защищать его до последнего. Потому что он очень глубоко в Тэхёна… Впрочем, давать название этим чувствам было глупо и неуместно. Ничего не говоря, Хосок направляется в ванную комнату, по пути сбрасывая с себя одежду. Хочется поскорее смыть с себя остатки дня, расслабить мышцы под тёплой бурлящей водой и, наконец, выдохнуть. Так он и делает, лёжа в воде и выпивая холодный освежающий виски, что покоился в стакане на столике рядом. Хосок тщательно вытирается и обматывает полотенце вокруг бёдер, направляясь в спальню. Иной вид голода уже растёт внизу живота: дикий, тёмный, почти животный. На самом деле, он голоден всегда, и этот голод не утолить и за несколько тысяч столетий. Но не Хосок устанавливает правила. Он лишь играет по чужим. Тэхён умело расставляет границы и никогда не позволяет приблизиться ближе — в самую тёмную часть души. — Слишком долго, — раздражённо бросает Тэхён, едва Хосок появляется на пороге спальни. Его глаза горят адским пламенем, яростным, негасимым. И Хосок понимает, что их игра началась. — Подойди ближе. Хосок подходит вплотную, уже предвкушая горько-сладкую игру. Ему так хочется вцепиться в шею Тэхёна голодным зверем: растерзать его, оставить незаживающие раны, кровавое месиво кожи, крови, костей. Но Тэхён его словно на поводке держит, сорваться не даёт. И сам загрызёт Хосока, если нужно будет. Хосок знает, что сам одной ногой во тьме, но Тэхён… возможно, он и есть сама тьма. — На колени, — бархатный голос затуманивает создание. Хосок не хотел подчиняться. Где-то в своих самых смелых мечтах, он хотел бы восстать, заполучить, забрать себе полностью и без остатка то, что должно принадлежать ему. Но Тэхён — его суд. Несправедливый и совсем не гуманный. А Хосок лишь подсудимый, виновный во всех грехах. Тэхён — его чистосердечное признание, его явка с повинной, его пожизненное и посмертное. Хосок медленно опускается на колени, не отрывая взгляда от гипнотических глаз: он уверен, что его собственные глаза — это чёрные кратеры действующих вулканов. Тэхён ставит свою гладко выбритую ногу на его плечо, надавливая до боли и заставляя пошатнуться, и озвучивает желанное: — Целуй. Хосок повинуется, прикасаясь руками и губами к мягкой коже, словно к самому сокровенному. Он благоговеет перед этим телом как благоговел бы при виде Бога или Дьявола в истинной ипостаси. Вот так, поцелуй за поцелуем, Хосок возьмёт ровно столько, сколько Тэхён захочет ему сегодня дать. Таковы правила. И всё же… поклоняться этому телу — религия Хосока, это константа — она неизбежна. — Такой жадный, такой неудовлетворённый, — насмешливо произносит Тэхён. Хосок смотрит на него снизу вверх. Тэхён возвышается над ним, и его глаза будто светятся в темноте. Он соблазнительно облизывается, опускает ступню ниже по телу старшего, полосой через голый торс прямо к возбуждению, скрытому полотенцем. Хосок блаженно выдыхает. Кожа жжётся изнутри, хочется перехватить ногу, нарушив равновесие, и повалить Тэхёна на пол, и взять прямо так, без подготовки: грубо, отчаянно, до боли и криков. Так, будто у них в запасе осталось несколько минут, а после смерть и темнота. Но Хосок наслаждается тем, что дают. Он не станет напирать и никогда не прикоснётся к Тэхёну с чем-то иным, кроме благоговения и восхищения. Хосок добьётся его, как делает это уже много лет, шаг за шагом, по хлебным крошкам, что Тэхён ему оставляет. И возможно однажды… — Хватит. Вставай, — приказывает Тэхён. Хосок с нечеловеческим сожалением отнимает губы от сладкой кожи и поднимается, только сейчас осознавая, как занемели ноги. Они стоят напротив друг друга, подавляя электрические импульсы и задыхаясь от нехватки кислорода в горящих лёгких. В глазах Тэхёна такая тьма, что даже Хосок ничего не видит. Но он всё равно… любит. Он любит Тэхёна. Он понимает его. Возможно, они единственные люди на Земле, которые способны принять друг друга со всеми грехами и пороками, которые имеют над ними больше власти, чем они сами. И Хосоку не о чём жалеть. Только не сейчас, когда Тэхён поддевает узел полотенца и легко развязывает его. Ткань падает у его ног, оставляя Хосока полностью голым. Тэхён развязывает пояс своего халата и так же легко бросает его на пол. Теперь они оба полностью обнажены. Жаль, душу нельзя так же просто оголить, потому что она не одеждой скрыта, а закопана где-то глубоко под слоями тканей, мышц и суставов. Их разделяют сантиметры — один рывок, один импульс. Но Хосоку не преодолеть это расстояние, он уже знает это. Он может только смиренно ждать, пока дьявол сам прикоснётся к нему, сам оставит на нём проклятую метку. И Тэхён прикасается: скребёт ногтями по чувствительной коже груди и живота, оставляя красные обжигающие полосы. — Расскажи мне, — звучит низким шёпотом, до мурашек продирающе. — О чём? — спрашивает Хосок, впервые заговорив после начала их игры. В горле пересохло, собственный голос скребётся смятой наждачной бумагой. — О любви. Недавно ты сказал, что любишь меня. Но я знаю тебя, Хосок. Знаю много лет. Ты не умеешь любить. — Я умею любить, но только тебя, — голос хрипит, вырывается неоднородным потоком, перемежаясь с шёпотом. — И я знаю, что ты тоже. И именно поэтому нам нет места среди обычных людей, в этом мерзком прогнившем мире. Мы другие. — Как высокомерно, — заключает Тэхён, усмехнувшись. — Но это правда. Острое чувство неудовлетворения сжимает тисками низ живота. Хосок обожает чувствовать превосходство над другими, но только Тэхён способен заставить его наслаждаться собственным бессилием. Это сладкое обжигающее унижение тонет в узлах жара в паху и приливает прямо к члену. — Стой и смотри, пока я не скажу, что ты можешь прикоснуться, — с этими словами Тэхён ложится на кровать, пока Хосок неподвижно стоит у изножья и неотрывно смотрит. И ему кажется, что даже Смерть не заставила бы его сдвинуться с места прямо сейчас. Контраст белых простыней и золотой кожи Тэхёна вызывает новую волну возбуждения. Тэхён выгибается, прикасаясь к собственному телу: выкручивает соски, оглаживает проступающие мышцы живота, задевая яркий камень на пирсинге пупка. Своими большими руками он спускается ниже, лаская член и размазывая предэякулят. Тихие выдохи ласкают слух. Хочется больше, ещё, ещё… Тэхён преступно красив с проступающими блестящими каплями пота, кажущимися жидким золотом в тёплом свете настольных ламп. Он словно вылеплен богами или демонами из глины, обожжённой в вечном огне. Он — что-то внеземное, вечное, незыблемое. Монументальное и разрушительное. Тэхён неправ. Хосок действительно умеет его любить. Настолько сильно, что сделает всё: убьёт, если нужно будет; примет пулю или острие ножа. Он будет отмывать руки Тэхёна от крови, оправдывать его в суде, а если не получится — возьмёт вину на себя. Он пойдёт на эшафот с гордо поднятой головой, потому что это ради и для Тэхёна. И Хосок знает, что любит настолько, что никогда не даст всей своей темноте выйти на волю, не даст поглотить себя безвозвратно. Он никогда не держал Тэхёна и всегда играл по его правилам, лишь чтобы однажды суметь пробраться в его изодранную душу. Но если нет… если Тэхёну это не нужно, если он не позволит — Хосок без раздумий отступит. Но он всё равно будет следовать за ним, как слепой следует за собакой-поводырём, как ребёнок спешит за подолом маминой юбки. Он будет защищать его, потому что именно такова его любовь. Поэтому Тэхён ошибается, говоря, что Хосок не умеет любить. Возможно, единственное, что он умеет — это любить Тэхёна. — Ты можешь прикоснуться, — шепчет божество, и Хосок припадает к нему, как жаждущий — к источнику с живой водой, которая способна подарить бессмертие. Он оставляет хаотичные поцелуи на гладкой коже рук и ног, он ласкает языком торчащие соски, пирсинг в выемке пупка, пах и член. Хосок упивается низкими стонами, гладкостью кожи и запахом пота в симбиозе с выветрившимся сладким парфюмом. Это всё похоже на сюрреалистичный сон, на галлюцинации после употребления пыльцы, на безжалостное наваждение, которое покинет его с первыми солнечными лучами. Но пока они здесь, в темноте, Хосок может обладать им на короткий миг, может разобрать его на части, заставить его развалиться и принадлежать ему в моменте. Тэхён тугой. Несмотря на то, как часто они это делают, он всё ещё зажимается, не поддаётся. Приходится использовать очень много смазки. У Хосока отнимаются пальцы, пока он растягивает кольцо мышц, но это неважно. Он потратит на подготовку столько времени, сколько нужно, потому что это лишь подогревает предвкушение удовольствия, грехопадения, секса. Они — тайна, грязный секрет, свидетельство преступлений. О них никто никогда не узнает. Ни клан, ни даже Намджун. Но Хосоку и не нужно кричать об этом. Он входит в Тэхёна мучительно медленно, пока тот скребёт ногтями его кожу, оставляя жгучие полосы и выгибаясь дугой. Их близость всегда ощущается как в первый раз: с напряжением, натяжением, жжением. Это больно и чертовски хорошо, на грани с перевозбуждением. Хосок двигается аритмично: шлепки и хлюпанье смазки заполняют пространство вокруг них вместе со стонами и тяжёлыми вздохами. — Больше, — требует Тэхён, дёргая Хосока за волосы и оставляя на чувствительной шее следы своих зубов. — Такой жадный, — улыбается он, ускоряясь, втискивая себя в желанное тело до шлёпанья яиц. Всё правильно: они два чертовски жадных человека. Именно поэтому они понимают друг друга. И именно поэтому у них никогда ничего не получится с другими людьми: те просто сломаются как шарнирные куклы от случайного падения. Вместо этого они много лет ломают друг друга — и нет победителей в этой борьбе. Они оба проиграли, как только начали. Тэхён встречает бёдрами его остервенелые движения, а после группируется и укладывает Хосока на спину, теперь двигаясь сверху. В золотом свете настольных ламп он выглядит божеством. Но руки на хосоковой шее ощущаются когтями демона, удавкой. Тэхён давит прямо на кадык, перекрывая доступ к кислороду и заставляя задыхаться. Это головокружительно. Хосок закатывает глаза, когда предвкушение оргазма затапливает низ живота, мышцы напрягаются, и когда Тэхён отнимает руки от его шеи, позволяя сделать глубокий вдох, Хосок кончает прямо внутрь. Тело охватывает приятная судорога, в глазах темнеет от потери реальности. Хосоку нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя, отдышаться и, выйдя из горячего липкого нутра, перевернуть Тэхёна на спину и взять его член глубоко в свою глотку, чтобы несколькими грубыми движениями довести до ошеломительного оргазма. Он знает тело младшего как своё собственное: каждый сантиметр, местоположение родинок и шрамов, карту пигментных пятнышек и веснушек. Знание того, что только он владеет такой информацией, доводит его до эйфорического состояния. Тэхён сжимает его голову между бёдер до удушья, пока кончает. Хосок задыхается, сглатывая вязкую горечь. Короткий миг удовлетворения, когда они возвращаются в реальность, встречает усталостью и ноющими мышцами. Посторгазменная дымка ещё застилает глаза и мурашками бродит по нагим телам. — Пойдёшь со мной на свидание? — Хосок отскребает свой голос изнутри и даёт ему раненной птицей вырваться наружу. Он снова ощупывает границы, снова намеревается их стереть, уничтожить. И он знает, что Тэхён собирается отстроить их заново. — Это невозможно, — басит Тэхён. Это не звучит как отказ: скорее как вызов, как проверка, которую он должен пройти. Хосок снова смотрит на Тэхёна: такого недосягаемого и далёкого. Глубокое чувство неудовлетворённости снова поднимается из глубин и подступает прямо к горлу. — Разве для нас есть что-то невозможное? Тэхён поворачивает к нему голову и смотрит блестящими глазами. Его волосы, спутанные и влажные, прилипают к вспотевшим вискам и шее. Хосоку хочется заправить их за ухо, но он не смеет прикоснуться. Только не сейчас, когда у него наконец-то есть реальный шанс приблизиться к Тэхёну, сломав эту чёртову стену. — На что ты готов ради меня? — спрашивает Тэхён. У Хосока уже давно есть ответ на этот вопрос. Ещё с тех пор, как он увидел шестнадцатилетнего Тэхёна, когда впервые переступил порог главного дома клана. Ещё с тех пор, как впервые увидел его перепачканные кровью врага руки и лицо, увидел пропасти его глаз, почувствовал ненависть к миру и отстранённость от всего человеческого. Это пленило Хосока с первого взгляда, потому что он сам был таким же: не знал ничего, кроме жестокости людей. — Я готов сжечь ради тебя этот чёртов мир, — голос звучит решительно, бескомпромиссно, откровенно. Тишина, последовавшая за этим, пробирает до костей. Хосок чувствует судорожное биение собственного сердца у себя в горле, и под коленными чашечками, и где-то в сгибах локтей. — Этого мало, — наконец выдыхает дьявол, не выглядя впечатлённым. Впрочем, Тэхён и сам способен сжечь мир дотла, так что это не удивительно. — Тогда чего ты хочешь? — Хочу, чтобы ты защищал меня в суде. Это не было чем-то новым. Хосоку не впервой защищать его интересы и отбеливать репутацию. Но почему-то именно сейчас голос Тэхёна звучит не так, как обычно: он понижается на несколько тонов, и что-то скользкое есть во всех его словах и интонациях, даже в паузах слышится что-то зловещее, неизбежное. — Что ты задумал? — напрягается Хосок. — Братоубийство, — хищно улыбается Тэхён, впервые звуча так откровенно. — Собираюсь убить Намджуна своими руками и стать единственным наследником клана. Намджун был вторым человеком после Тэхёна, к которому Хосок питал чувство привязанности и толику благоговения. В конце концов, они выросли вместе. Хосок верил, что они были семьёй. И когда-то он поклялся Намджуну в верности. Хосок ни разу не всаживал нож в спину тем, кто ему доверял. Это было сродни самоубийству. Намджун был кровожадным, беспринципным и непредсказуемым. И порой даже Хосока пугала его жестокость. Но это никогда не распространялось на тех, кого Намджун считал своей семьёй. Он бесконечно любил своего младшего брата и никогда ни в чём Тэхёну не отказывал. И казалось, тот тоже питал к брату нежные чувства, насколько это вообще было применимо к Тэхёну. Поэтому Хосок хотел бы, чтобы это было несмешной шуткой или простой проверкой того, как далеко Хосок может зайти ради любви. Но блеск в глазах Тэхёна, его хищный оскал, тембр голоса, ужасающий холод ауры вокруг него — всё это не было шуткой. Вот он, настоящий облик Тэхёна, к которому Хосок так жаждал прикоснуться на протяжении многих лет: мрачный, тёмный, парализующий. Правда в том, что Хосока это дико пугает и одновременно до боли возбуждает. Он ярко чувствует, что скоро сможет обладать Тэхёном полностью, без остатка, и это лишает рассудка и навечно заглушает голос разума. Хосок не хочет, чтобы Намджуна не стало. Это оторвёт часть его сердца, он знает. Но разве ради Тэхёна он не пойдёт на всё? Не отдаст себя: своё гнилое сердце, своё тело, свои мысли и остатки благоразумия? Это даже не было вопросом. Хосок давно знал ответ. — Почему? — рискует спросить он. — Скажем так, наши взгляды не совпадают. Непримиримые разногласия, — расплывчато отвечает Тэхён, отводя взгляд к балдахину кровати. Теперь Хосок мог снова любоваться его мягким идеальным профилем, избегая гипнотических глаз. — Разве Намджун не дал тебе достаточно власти, чтобы ты делал то, что хочешь? Достаточно? Было ли это слово применимо к Тэхёну? Казалось, ему всегда всего было мало, мало, мало… — Я хочу всё. Ты знаешь, что я никогда не буду удовлетворён. Ты ведь сам сказал: мы одинаковые. Да, всё было именно так. Они чувствовали одно и то же. И Хосок собирался это доказать. — Я буду твоим адвокатом, даже если ты убьёшь Бога. Хищная улыбка всё ещё играла на лице Тэхёна, когда он наклонился и затянул Хосока в глубокий поцелуй, оглаживая языком нёбо, внутренние стенки щёк и дёсны. Поцелуй ощущался как печать тёмного обещания, горечь неизбежного и предвкушение падения. Нить слюны между ними разорвалась, как только они отстранились друг от друга на достаточное расстояние. — Тогда я схожу с тобой на свидание. Но учти, если ты решишь предать меня, я убью тебя, вырву твоё сердце и сожру его. Хосок знал, что Тэхён не шутит, и всё же… чёрт, как это возбуждало. Горячая волна нетерпения и предвкушения снова прокатилась по телу, изгоняя усталость, словно её и не было. Хосок впервые позволил себе дотронуться до Тэхёна первым, без всякого разрешения. Он чувствовал, что именно сегодня, когда Тэхён открыл ему себя настоящего, не боясь, а Хосок принял всю его темноту, между ними всё изменится. Тэхён впервые не провёл между ними ни одной границы. Он затянул Тэхёна в новый поцелуй и знал, что им целой ночи не хватит, чтобы удовлетворить зудящую пустоту внутри.

***

— Студент Чон, задержитесь пожалуйста, — сказал Хосок, когда в аудитории почти никого не осталось. Накануне было очень забавно читать эссе о справедливости от второкурсников. Такие наивные сочинения, похожие на сказку. Это было так смешно. Однако, эссе от Чонгука, который недавно распинался о справедливости и вечно одаривал Хосока недовольным прищуром, так и не получил. — Где ваше эссе, Чон Чонгук? — Его нет. — Причина. — Вы же сами сказали, что в суде нет справедливости. А значит, мне нет смысла тратить своё время на то, чего не существует. О, это было интересно. Чонгук что-то знал? Хосок оправдал убийц его родителей или что-то типа того? — Вы быстро учитесь, студент Чон. — Вашими усилиями, — в этот раз не было прищура, не было недовольства, не было вызова. Но почему-то Хосок знал, что Чонгук ещё не сдался. Было ощущение, что Чонгук хочет приблизиться к нему, возможно даже войти в доверие. Многие называли Хосока параноиком, но шестое чувство его ещё ни разу не подводило. Он знал, что ему нужно быть осторожным с этим студентом. А лучше самому навести справки о нём. В любом случае, это были мысли для другого дня. — На этом вы свободны, — взмахивает рукой Хосок, словно его донимает назойливая муха. Сегодня у него свидание, которого он ждал больше десяти лет. Всё остальное подождёт. Чонгук кривится и спешит покинуть аудиторию. В дверях он сталкивается с незнакомцем, быстро кланяясь и убегая. — Ты уже освободился? — спрашивает Тэхён, глядя вслед спешащему студенту. Он скрещивает руки на груди и прислоняется к стене. На нём солнцезащитные очки, а маска спущена на подбородок. На улице даже не лето, а в университете в это время не так уж много людей, но Тэхён всегда ищет способ отгородиться от любого взаимодействия с людьми, не снимая перчаток. Хосок чувствует себя избранным прикасаться к его нагому телу. — Да, я забронировал столик в ресторане, а после поедем кататься. Тэхён кивает и позволяет Хосоку взять себя за руку, снимая перчатку. Пока они идут по пустым университетским коридорам, Хосок думает о том, что вместо справедливости лучше верить в отмщение, в карму, в возмездие. И осуществлять это самостоятельно, ибо всё в этом мире совершается человеческими руками. Возможно, Хосока за все его грехи тоже ждёт возмездие. Возможно, кто-то прямо сейчас несёт его в своих руках специально для него. — В твоей голове слишком много ерунды. Сосредоточься на мне, — говорит Тэхён и глубоко целует его прямо посреди коридора, лишая всех мыслей. — Я и так только о тебе и думаю. Что ж, в любом случае, пока сам дьявол держит его за руку, Хосоку не о чём сожалеть.