Некоронованные / Uncrowned

POV Jimin       Смеркается. Солнце, соблюдая режим, отдаляется, движется, и я бы тоже мог, но нет настроя. Окаменело сижу, подогнув к себе колено в конце ограждённой по всем сторонам, включая уровень выше головы, клетке протяжённостью в половину футбольного поля. О колено опираю локоть, а спину о железные прутья, с переплётом колючей проволоки, которая приносит дискомфорт, но это нисколько не волнует. С недавнего времени я больше не отношу своё состояние к этому термину.       Заперт, избит, унижен, и как ещё не вогнан в гроб. Практически вся моя авторитетность и властность цербера обратилась в прах. Расточаю остатки своей короткой жизни, как дворовая псина, в которой разуверились хозяева, и теперь мучают, как им вздумается.       Изо дня в день я словно обречённый наблюдаю за тем, как заходит небесное светило и едва слышно проговариваю:       — Это твой последний день.       — Снова эти слова, Пак Чимин? — этот приподнятый оттенок голоса до перебора запал мне в память.       Чон Хосок, как всегда без опозданий. Пускай пристраивает источники, снабжающие крошечной долей жизненной энергии у входа, и проваливает. Но куда там. Всё повторяется. Как же меня задрал этот грёбаный день сурка.       Чон отворяет металлические замки и проходит внутрь, бросая хлеб и бутылку воды 0,5 в самый удалённый сегмент проволочной изгороди, мне под ноги.       — Ваша провизия. Всё только высшего сорта.       От этого «высшего сорта» одно название. Неупакованный хлеб, вобравший своим перекатом по земле всю пыль и грязь, сухой, как сухарь, который невыносимо поглощать. С водой так же. Перенасыщена хлоркой, но хотя бы есть. Без неё я бы вообще не смог заглатывать куски хлеба подобного свойства.       Выполнив свою незамысловатую обязанность, Чон, как ошпаренный, перебирает пятками на выход и экстренно указывает приспешникам Джина за ним запереть. Ну хоть вселять в чужаков страх мне ещё по силам.       — Так и не передумали? — один и тот же вопрос, когда он подходит и встаёт по ту сторону клетки. Надежды нет, он всего лишь исполняет приказ Юнги.       — Пак. — Чон присаживается на корточки напротив меня, заслоняя парадоксальный вид на отдалённую грань океана, куда скрылось солнце. — Некоторые последовали нашим требованиям. Живут тем же порядком, как и прежде. Почему вы от него отворачиваетесь?       Как чувствовал. План рухнул. Нельзя было возлагать это на Чонгука. Я взвалил на его плечи излишне неподъёмный груз. Подозреваю, что немалое значение сыграли мысли, оккупированные Сон Миной, которые некогда были абсолютно чисты и рациональны. Понимаю его, оттого не злобствую. Рассуждай и я толковей, чересчур не углубляйся в то, как её спасти, этой трагедии бы не случилось.       — Взгляните на себя, — порывается вталдычить мне в голову свою методику переубеждения мозгоправ, базирующийся в метре от ограждения.       Если захочу, его и это презренное расстояние не убережёт.       — В кого вы превратились? — Никогда не обращается ко мне на «ты», будто бы так принято. — Разорванная на плече футболка, из-под которой маячат огромные ссадины, частично сливающиеся с тёмной расцветкой одежды. Джинсы, претворённые в затасканные бриджи. Разодранная, осыпанная густо-синими изъянами кожа. Руки, как и лицо, с неубранной запёкшейся кровью. Губа разбита, волосы взъерошены. Носки и обувь и вовсе куда-то с вас исчезли. Горестно смотреть.       — Так не смотри.       По херу. Будь периодически ночью не так холодно, я бы сбросил с себя не только отвратно пахнущие носки и обувь, но и одежду. Кроме джинсов. Они хотя бы как-то утепляли, но болтающиеся от порезов ножом лоскутки ткани затрудняли защиту от нападения сторонников Джина. Из-за этого я их и укоротил.       — Я говорю вам это не с целью понасмехаться, Пак. — Чон светло улыбнулся и почесал затылок. Моя неучтивость заставила его понервничать. — Я хочу, чтобы вы оценили плюсы тех лет, что проживали здесь ранее, и минусы тех дней, которые проживаете сейчас.       Я перестал его слушать. Понудил мозг никак не реагировать на стремления мозгоправа переосмыслить моё личное предпочтение.       С самопроизвольным безразличием я поглядывал на тот же безбурный, цвета воронова крыла океан через его плечо и представлял, как тихоходно тянется по нему моё тело по прямой дороге в преисподнюю.       — И опять ваше внимание не на мне, — понурившись, вздыхает Чон с той же улыбкой. — Тогда пойдём иным путём, — не сдаётся он, копошась в кармане своего халата. — Та-дам! — Он выуживает просвечивающийся, два сантиметра в высоту, пластмассовый коробок и, раскрыв крышку, пинцетом вынимает и подносит к изгороди кусочек человеческой кожи. Женской кожи. — Ваше любимое.       Хватило мига на то, чтобы мои глаза оставили обозрение солёной воды. Как-никак они увидели то, что не так давно понадеялись забыть. В зрачках забушевала ярость, пальцы сжались, а вся отрешённость и скептицизм к миру оттеснились прочь.       — Убью! — вскочив с утратившего своё тепло песка, я с годным размахом нанёс удар по клетке. Да до такой степени свирепо, что штыки проволоки пронзили конечности до мяса, а Чон завалился назад, напуганный до усрачки моей инфернальной аурой. — Слышишь? — горланю я до того истошно, что под занавес слов распознаётся хрипотца. — Не выводи меня! — Моя вторая рука прытко цепляется за прутья в форме тьмочисленных ромбов и дико их спрессовывает, позволяя проткнуть и этот участок тела.       — Айгу-у, — успокаивается Чон, положив ладонь на сердце и поднимаясь с земли. — Чуть душу нечистому не отдал. Сплошные нервы с вами, Пак Чимин. — Он отряхивает заднюю часть халата от порошин осадочной горной породы, а затем велит двоим прислужникам Джина навестить меня в границах клетки.       — Вечно ты их гонишь! Хоть раз зайди ко мне сам более чем на пятнадцать секунд! — бросаю вызов мозгоправу, слегка склонившему голову набок мне в отклик, и, рывком отскочив от изгороди, как от электрошокера, вдалбливаю в неё пяткой вдогонку предшествующему удару.       — Это же очевидно, что наши силы неравны. — Чон не двигается с места и не прячет лыбу. — Поэтому мне следует постараться превзойти вас альтернативными способами. — Он вытянул интервал немоты до двух-четырёх секунд и продлил свою речь: — Я режу её медленно, аккуратно, точно по выведенным линиям, без наркоза. И она кричит: «Помогите», «Остановитесь, прошу», «Доктор Чон, мне больно». Мина жива и терпит всё это из-за вас, Пак Чимин. Может, пора прекратить упираться и снова начать жить по старым правилам? В этом случае мы отпустим несчастную девушку, и она больше не подвергнется такого рода издевательствам.       Я не стерпел и с пылу влетел в клетку, растерзав себе плечо. Потом ещё и ещё. Прорывался, рвался схватить его за горло, пригвоздить к земле и избить до невозможности дышать. Однако из нас двоих хреново становилось только мне.       — Выпусти! Дай мне прибить тебя! — рвал горло я, и если бы и впрямь был животным, то прогрызал клыками прутья.       — Ваши друзья такие же. Не желают повторно присоединяться к нам. Мотивировать их нелегче, чем вас, Пак. Мне вот любопытно, ради чего все эти усердия? Вас здесь ценят, о вас заботятся. Плохо жили? Сомневаюсь, да и вы, полагаю, тоже. Поэтому поразмыслите над нашим предложением тщательнее, и, когда я приду в следующий раз, порадуйте ответом.       Махнув рукой, Чон впоследствии отправился по тропинке к местоположению базы, а я в этот момент уже безжалостно боролся с двумя накинувшимися на меня прихвостнями Джина. При себе они имели боевые ножи, ввиду чего свежие раны добавились на моём теле.

Пойти за ним — идиотизм, служить их организации и дальше — катастрофа.

      Подмога, состоящая из людей Джина, торопливо заносится вовнутрь секции, чтобы вынести своих поверженных товарищей, обладая шансом на спасение, поскольку я не рвусь одарить их той же участью. Плюхаюсь в самый беспроглядный угол клетки, прижавшись щекой к стылому песку, и зажимаю кровоточащее плечо как можно мощнее, чтобы оборвать подачу обильного выделения алой жидкости.       Если я и сбегу, то при нынешнем состоянии особой пользы не принесу, а так хоть как-то выходит продлевать жизнь своей негоднице.       То, чем обнадёживает Чон, — ложь. Всё ложь. Ничто не будет как раньше. Впредь я не смогу беспритязательно разгуливать по базе так же, как и самоуправствовать по окончании новых заданий. Промотаю жизнь заложником ещё пару лет и, как только стану бесполезен, потеряю силу и сноровку на основании возраста, от меня просто избавятся. И Мину никто не освободит. Может, её и отпустят, но не на волю, а на тот свет. Она ещё жива благодаря тому, что с помощью неё им удаётся вырывать из меня могучий дух. Когда Чон впервые притащил частичку её кожи, я как вполне адекватный человек не поверил ему на слово. Не верил на следующий день и последующие, пока он не явил весь свой потрошащий моё нутро процесс на видеокамере. Откровенно говоря, просматривая запись, я еле сдерживался, чтобы не согласиться. Честно, ещё чуть-чуть, и я бы сломался. Но что-то разумное во мне ещё восседало, и я выдавал отказы. От этого Чон метал искры недовольства, а я подвергся пожирающей меня как скребень чувству паники. Потому что его слова с каждым приходом звучали неопровержимей моих предположений. Потому что я тревожился, что сегодня-завтра изъявлю готовность примкнуть к ним, а одержимость собственной жизнью превысит рьяность отстаивать её. Я всегда думал, что эмоции страха мне не свойственны. Но в данное время, переживая всё это царство гнёта и насилия, отдаю себе отчёт, что жесть как в этом ошибался.       Если бы я только умел держать обещания, то Мина была бы на свободе, мои родители были бы живы, а Тэ и Гук… Я не знаю, что я должен делать. Я не знаю, как помочь не то что им, а даже себе.

***

POV Mina       Чистый безупречный запах от автоматического освежителя воздуха доставал до моего носа, без спросу проникая внутрь его полости, в одночасье принося неприязнь своей стойкостью и в то же время сладостную релаксацию моему истощённому организму.       Я низала глазами опостылевший безукоризненно выбеленный потолок, валяясь на кушетке, словно труп в операционной психиатра, и прикидывала, который сейчас час. В этом помещении нет ни окон, ни часов, чтобы выяснить всё без напряга и гаданий. Впрочем, наступали периоды, при которых я определяла время без промаха. Например, по приёму пищи. Ровно в три часа дня на маленький столик, устроенный около кушетки, помещали поднос с миской риса, сушёными водорослями и кружкой воды. Я сметала всё целиком, но не самостоятельно. Меня кормили с ложечки, ввиду того, что руки и ноги были неразрывно привязаны к бортикам ложе. Их отвязывали один-два раза за день, когда мне разрешалось испражниться. Охрана ставила утку у кушетки и ждала, покамест я не закончу с дефекацией. Убого, жуть как омерзительно. Хорошо хоть нормы приличия соблюдались и они отворачивались. Но, тем не менее, от осознания этого проще не было.       Другой период составляло время с семи до восьми вечера, когда ко мне не бесцельно наведывался доктор Чон.       — Нет, пожалуйста, — фрагментарно представший силуэт врача уже отравлял мои нейроны, стимулируя мышцы судорожно сокращаться. — Ещё рано. Ещё же не семь, верно?       Всю ночь я не смыкала глаз. Рассматривала изуродованные области кожи, которые отлично виднелись благодаря недлинным рукавам и метражу халата. Незажившие, воспалённые прямоугольные выемки в различных зонах тела сплющивали моё горло, а пощипывание и горячая волна от вчерашней новой оплёскивала мокротой глаза. Меня ни о чём не спрашивали. Не интересовались ни самочувствием, ни тем номером, что я отмочила несколько дней назад в Сеуле, — ничем. Даже заново стереть память меня не уговаривали. Видимо в таком игроке, как я, они больше не нуждались.       Помню, как в один из дней я невзначай подслушала разговор доктора Чона и Сокджина. Они поприветствовали друг друга за дверью в приёмной и довольно громко принялись дискутировать о продвижении отданных им от Мин Юнги поручений. Как я поняла, в своих делах не преуспевал ни тот, ни другой, а моё существование не будет стёрто с лица земли, покуда Чимин не перейдёт на их сторону. Из-за этого я конкретно запуталась в том, как мне быть. Могла бы извести себя голодом, а впоследствии загнуться от мук, которые доставлял психиатр своим прибором, чтобы не губить Чимина частицами себя и чтобы он, наконец, вернулся к ординарной жизни на базе. Но параллельно, задумывалась над его действиями и колебалась относительно того, что поступлю правильно.       Я всего-то хочу, чтобы он жил. Правда, и это не единственная причина моего бездействия.       Хосок выдвигает средний ящик шкафа и вытягиваёт из него нож, по величине намного крупнее, чем тот, которым меня «шинкует», и направляется к кушетке.       Срабатывают инстинкты выживания, принудившие тело брыкаться и извиваться в попытках вызволить себя из прочных толстых верёвок, обвязанных вокруг конечностей.       Лучше уж пусть мне пулю всадят в лоб, нежели я дозволю распотрошить себя этой махиной.       — Прошу, сжальтесь, — вполголоса произнесла я, подогнув припухшие от множественных ранок губы и вообразив, какой чудовищной окажется боль.       На моё удивление эта вещь использовалась не по назначению. Рука доктора бережно легла на мою, а объёмистое, эталонно наточенное лезвие разрезало верёвку. Моя левая рука избавилась от оков.       — Что происходит? — озадаченно наблюдаю за психиатром и моментами прерывисто вздрагиваю.       Если бы он это делал для того, чтобы я сходила в туалет, то он бы как обычно развязал гибкое изделие и позвал людей Джина, дабы в случае моего сопротивления обезвредить. Но всё складывалось иначе.       — Нечто замечательное, Мина. — В оконцовке он разрывает ножные путы и отходит, возвращая острый предмет на место.       — Не понимаю.       Меня настораживала эта беспроблемная свобода. Что на этот раз? Что у них на уме?       — Сначала я полагал, что тебя стошнило на прошлой процедуре от истязаний, но я обсчитался. — Доктор Чон задвинул выдвижной ящик шкафа и повернул ко мне корпус, посмотрев своим неподражаемым миловидным взглядом, которого я уже стала побаиваться, и не зря. — Ты беременна.       Чёрт. Знаю, это долго бы не протянулось, и рано или поздно они бы об этом разнюхали, но как же некстати. Ещё бы самую малость времени, и я бы однозначно что-нибудь придумала. Что-нибудь, что бы защитило меня и малыша. Нашего малыша, Чимин.       — Вы наверно что-то напутали, — с недоверием отозвалась я, чтобы у Хосока не возникло подозрений, будто бы я уже в курсе (не то пыток хуже мне было бы не избежать). Эта неодолимая сонливость и не пойми откуда взявшаяся утомляемость вгоняли меня в шок. Поначалу тяжесть в пояснице и тазовых костях я скинула на затекание от ежедневного пребывания в одном и том же положении. Однако, как только заметила, сбой в менструальном цикле, тогда-то всё и прояснилось.       — Я провёл анализ слюны и крови. Это достоверная информация.       Если вспомнить вчерашний день, то он отличался от предыдущих. Помимо рассечения кожи он воткнул в неё иглу шприца и взял кровь. Слюну, по всей вероятности, добыл из столового прибора, с помощью которого меня каждодневно кормили рисом. Я не придала этому значения, поскольку так вымоталась процедурами, что заострять внимание на каких-то изменениях было крайне обременительно.       — И что теперь? — Страшась последствий, я всё ещё не отважилась совершить каких-либо лишних действий, пусть даже и безобидных. Наподобие тому, чтобы подняться на ноги.       — Ты пройдешь комплексное обследование. Мы должны удостовериться в том, что плод здоров.       — Мы?       Я думала, таковые сведения известны ему одному. Это бы, несомненно, объяснило то, почему я и малыш до сих пор живы. Но, по всей видимости, сам Мин Юнги заинтересован в моём ребёнке, вот только с чего вдруг? Здешние условия негодны не то что для воспитания, а даже содержания детей.       — Но перед этим, — он полез в карман и извлёк из него какую-то бумажку, — вот. — Передал её мне.       — Что это? — любопытство не угасало. Меня буквально на него проверяли.       — Предсмертное письмо, — сказав это, доктор Чон как-то приуныл, чем, собственно, подорвал накопившийся ворох неразберихи в моих мыслях.       — Но от кого? — Не совсем смысля, что к чему, я развернула сложенный в пару раз помятый лист бумаги. Учитывая эту деталь, смело заявляю, что и без меня его успели не раз прочесть. Поэтому в будущем не стоит изумляться тому, что кто-то из организаторов игры в нём с лихвой ориентируется.       Вернув листу прежнюю форму и отметив для себя один только подчерк, я вскинула обескураженный взгляд на Хосока, ощущая трепет от самой настоящей правды, которую мне ещё предстояло узнать.       — Как это произошло? — Я никого не обвиняла, так как если бы люди Сокджина были к этому причастны, то доля того, что брат оставил бы мне письмо, была существенно мала.       — Самоубийство, — безрадостно ответил доктор Чон, укрывая руки обратно во вшитые по бокам отделения медицинской одежды.       Мной овладело глубокое потрясение. Я ещё не читала, хотя глаза в упор смотрели на проклятый листок бумаги, пальцы неуклюже расправляли загнутые края, и так ничем не мешавшие чтению, но нужен был всего-навсего подъёмный дух, который настиг меня после третьего сглатывания. Моя дорогая малышка, Мин, Как же так получилось, что нам с тобой удалось настолько гладко провести моих друзей (твоих врагов)? Кто бы знал, что вычеркивание твоего имени из семейного регистра ещё на первых порах формирования «Некоронованных» окажется эффективным шагом для того, чтобы оградить, пускай и ненадолго, от того, к чему я был основательно прикован? Приготовься, сестрёнка, на этой странице я изложу о ещё неизвестных тебе тайнах. С заданий, которые вы выполняли, мы выручали впечатляющую массу денег и распоряжались ей по-своему. Хосок отсылал практически всё до копейки своим родным. Как-то раз он рассказал, что его близкие относятся к людям несколько ниже среднего достатка, а сестра умна и учится в элитарном университете, где за каждые полгода, вне зависимости от того какой у тебя социальный уровень, необходимо выплачивать порядочную сумму за обучение. И если бы не он, то вряд ли бы в эти дни его семья жила, не тратя сбережений. Жаль только, что о Хосоке они думают как об умершем человеке (при выписке из психушки дома его не признали нормальным, и позже он имитировал свою смерть), а о присылаемых деньгах как о поддержке от дальних родственников, которые пока не рассекречивают свою личность. Насчёт Джина: он редко упоминал о своих финансовых распределениях. Считал, что это преимущественно его дело и что он не обязан о нём чесать языком. В этом весь Ким. Юнги, наш лидер, — единственный, кто вносит 2/3 средств в «Некоронованных», и это его решение, он нас к нему не привлекает. Живёт тем, что создал, а остальную часть расходует на еду. К примеру, на своё бесценнейшее блюдо — чачджанмён. В последний раз, навещая Юнги в его обители, я удостоился того самого дня, когда ему привезли коробки с кучей пачек лапши. Он никогда их оттуда не вытаскивал и не раскладывал. Доставал по одной, когда голоден, и поэтапно опустошал таким образом. Что до меня, то колоссальные суммы приходилось вкладывать в производство новых партий стимуляторов и прочих препаратов. Кроме шуток, на это уходило много денег, очень много. Остаток я клал под проценты. Открыл счёт в банке. Он принадлежит тебе, Мин. Хоть ты неуклонно и твердила, что тебе от меня ни крошки не надобно, но я всё равно сделал так, как намеревался. Хотел тебя подстраховать. Догадывался, что вероятно из-за напряжённых отношений с родителями в какой-то из дней ты не выдержишь и покинешь наш дом. Примерно так оно и вышло. Одна из миссий нашей организации — находить дела, не решаемые полицией и схожими с ней государственными службами по всему миру. К нам с таким не обращаются, мы берёмся за это сами. Посылаем наших людей (профессионалов) на заключение договоров к лицам, от которых и поступали подобные заявки в правоохранительные органы, уточняем у них детали, а затем оговариваем сумму заказа. Никто из них не знаком ни с вами, ни с тем, когда, где и как вы выполняете эти задания; ни с нами, и что в принципе существует такая организация. Ведь исполняем мы свои деяния не как специализированная группа, соблюдающая правопорядок, а посредством беззакония и личных методов искоренения несправедливости. И они подписываются на это, потому что мы сверхосторожны, гарантируем успешность, не наведываемся дважды к одному и тому же заказчику, как и не выискиваем новые дела лишь только в базах государственных органов. Наши профессионалы каждый раз выдумывают разнообразные истории, бдительно следят за действиями своих «клиентов», покуда не получат деньги, чтобы те случайно не наделали глупостей (не уведомили о нас тем, кому по договору запрещалось). В расчётный день, они приходят с гостинцем, приправленным экстрактом «амнезии», и не уходят до того времени, пока те не испробуют хотя бы ломтик лакомства. Поэтому о нас не болтают, поэтому мы и не разоблачены. Мин, я так сожалею, прости меня. Я знал, что они придут за тобой. Ещё в то время, когда ты послала своим друзьям видео-документ, который я тебе доверил. Предполагал, что ты так и поступишь. Не стал препятствовать. Склониться к такому риску и вместе с тем афишировать своё местонахождение — это показывало, как ты дорожишь ими, а я хотел показать, как дорожу тобой. Я не дал тебе антидот сразу, потому как опасался, Мин, опасался, что ты под влиянием своей генуинной храбрости попытаешься любыми путями вернуться на базу и помочь заточённым, но поверь, всё только бы усугубилось. В результате этого я поставил себе задачу удерживать тебя дома до того, пока не заявится Пак. Его появление было ожидаемо. Почему? 1 — Чимин нарушил правила второго уровня. 2 — Владельцы базы обнаруживают твоё местопребывание, и не где-то, а именно у меня. Отправить за тобой Пака, а за мной — служащих Джина — удачная идея для того, чтобы во всём убедиться и с этим же покончить. Мы бы этого не предотвратили так же, как и не спаслись бы бегством. Превосходным, однако, не самым приятным было то, что у тебя есть чувства к Паку. Я видел, в чём заключалось его задание, но не побоялся оставить тебя в доме одну на столь долгое время. Был уверен, что он тебе не навредит, потому что не только все на базе ведали о том, что он своенравно пользуется женским полом, но и мы в том числе. Всегда, когда Паку наскучивали любовные утехи, он не просто спихивал угодивших под воздействие своего шарма девушек другим парням, он заставлял после таких же развлечений над ними их убивать (смесь инстинктов собственника и первенства). Но ты, моя Мин… Отчего я ни капли не поражён тому, что ты заполучила огрубелое сердце этого тирана? Учитывая это, я и доверился своим умозаключениям. И благо, что они были верны. Опираясь на факт о взаимности ваших чувств друг к другу, я взял слово с Пака, что он защитит тебя, что вы оба скроетесь, а те деньги, которые хранятся на твоём счету, наконец-то войдут в оборот. Но… Ты же сейчас не поверила в эту сказку? Всерьёз не восприняла предыдущее предложение? Если бы я был точно убеждён в том, что вы ускользнёте, разве я бы сообщал о счёте в банке через письмо? Пойми, Мин, я не сомневался в нём, но и в служащих Джина тоже. Процент вашего сопротивления приравнивался к 5 из 100. Пак выдающийся солдат, но даже ему не под силу противостоять полчищу мастерски обученных бойцов. Джин, Хосок, в особенности Юнги, — больше всего они не переносят изменников, таких, как я. К ним они применяют лишь одно наказание — смертная казнь. Потому-то я не бежал вместе с вами. Они бы нашли, согнали со свету, но не тем мирным методом, которым воспользовался я. Ты же, как никто другой, малышка, знаешь, что я не выношу боли. Мучения не для меня. На самом деле, мы не такие уж злодеи, как может показаться. Каждый из нас наделён гуманностью. Просто у участников игры и её создателей разные цели. Ввиду этого я уверен, письмо попадёт тебе в руки в короткий срок. Не беспокойся, и, пожалуйста, не плачь.       Мои слёзы с ленцой стекали по щекам и оседали на листе бумаги, тем самым деформируя её структуру. Даже тогда брат был проницателен. Я умру легко, засну крепким сном и не проснусь. Родные и не подумают, что я мёртв. Наши люди провернут всё по аналогии с игроками. Вселят веру в моего отца и мать, что я ушёл из дома и не желаю возвращаться. Что у меня всё в порядке, что я жив и счастлив. Они представят доказательства, которые сложно будет принять за обман. От этого мои родители, как и родители игроков, быстро оставят попытки разыскать меня. Со временем они это примут, определённо. И я молю тебя, Мин, не сердись на меня. Обязательно верь в безоблачное будущее. В моём поступке нет твоей вины. Это мой выбор. Пожалуйста, считайся с ним и прекрати лить слёзы.       Но я это не контролировала. Ты у меня самая лучшая, сильная, стойкая и самая-самая очаровательная девушка на свете. И если меня нет рядом, это не значит, что ты должна опустить руки и что я буду не в состоянии содействовать тебе и дальше. Ежели на небесах нашим душам подвластны такие умения как управление судьбами живых людей, тогда я приложу все усилия на то, чтобы твоя двигалась по направлению к райским росткам жизни. Люблю тебя, моя любимейшая младшая сестрёнка, и прощай. Навсегда твой, оппа Джун х P.s. Обращение к друзьям: Джин, Юнги, Хосок, простите, мне в действительности было комфортно работать с вами и поддерживать отношения за рамками «коллеги». Но всё же, семья для меня — всё. Я помню о нашем контракте, потому отчистил пересланный сестрой файл со всех источников и утилизировал видеокамеру, на которую снимал день нашего знакомства. Этот шаг дался мне с трудом. Ведь выглядела она весьма мило, в виде карамельной конфетки, что была не очень-то похожа на подделку, которую мне подарила моя Мин, чтобы я записывал на неё исключительно важные моменты жизни, по ситуации явившиеся как минимум трагичными: завязавшись со дня рождения и завершившись днём выписки из психиатрической больницы. Прощайте.

Ким Намджун

      И как мне к этому относиться? Оставаться невозмутимой, когда чем больше раскрывалось вещей, связанных с этим местом, тем больше страдало близких мне людей? Да конечно…       В эти секунды мне чрезвычайно захотелось отмотать свою жизнь назад и уже там отвесить самой себе внушающего пендаля. Заставить ценить то время, которое, пусть без любви родных, но со спокойным сердцем я проживала и не признавала по достоинству. Во всяком случае, если бы это было реально и если бы я из прошлого послушала себя из будущего, то возможно бы мой брат не пошёл на нечто ужасное, Бикс не погиб бы в машине Чимина, а друзья понятия бы не имели, кто такая Сон Мина и не столкнулись бы с таковыми проблемами.       Брат, как я могу не винить себя, когда мои мысли объяла истина реальных вещей?       — Можно ли мне увидеться с отцом ребёнка? — Во сколько бы больше раз я не возненавидела и без того ненавистных мне создателей этой долбанной игры, пытаться пойти против них — сплошное безумие. К тому же, отныне мне следует быть более осторожной и собранной, нежели ранее, поскольку от моих действий зависят жизни малыша и Чимина. А если я нужна Мин Юнги и всей его организации как объект для исследований, то я согласна, ведь так хотя бы буду жива.       — Даже больше, Мина, даже больше, — уверил меня доктор Чон и одновременно с этим потянулся к пластиковому пакету, который ещё по приходу повесил за верёвочные ручки на вешалку для операционной одежды. — И только потому, что Намджун твой брат. Благодари за это его одного. При ином раскладе Юнги бы этого не разрешил.       Они сделали поблажку из-за того, что Джун мой брат?.. Значит, это таким способом они искупают свои грехи перед ним? Сами же подписали смертельное соглашение, так к чему теперь вся эта скорбь? Рехнуться можно.       Чон бросил мне в руки матово-чёрное платье из тонкой ткани, обшитое цветочными узорами, а затем сандалии, и, повернулся спиной, чтобы я переоделась не стесняясь.       Не уточняя размер своего «наряда», в связи с чем было выбрано именно оно, а не набор подростка-разгильдяя, типа шортов и майки, я встала, но в мгновение застыла на месте. Не шевелясь, постояла какое-то время, не осмеливаясь снять с себя больничный халат, но и не только по этому поводу я ничего не предпринимала. После аварии, мне повезло отделаться лишь лёгким сотрясением и доныне болючей ссадиной на лбу. От этого в средней мере закружилась голова, а колени подогнулись на несколько секунд от непривычности держать своё тело самой. Невзирая на это, уважительное настояние доктора Чона «Сон Мина, поторопитесь, пожалуйста» побудило меня ему поскорее последовать.

Чимин, подожди ещё немного. Совсем скоро я буду с тобой. Надеюсь, это не развод.