Мистер Хиддлстон

      – Что нужно вам, дворнягам,       Ни миром, ни войною недовольным?       В вас страх война вселяет, наглость – мир.       Чуть в вас поверь, так вместо лис и львов       Найдешь гусей и зайцев. Вы надежны,       Как угли раскаленные на льду       Иль градины на солнце. Вы привыкли       Караемых злодеев обелять,       Черня закон карающий. Полны вы       Враждою к тем, кто дружбой славы взыскан…*       Мистер Хиддлстон останавливается и прикрывает глаза, чувствуя, как по позвоночнику пробегает мимолетная дрожь от силы прочитанных строк, и тихо вздыхает от удовольствия. Он бережно переворачивает страницу старинной, выкупленной за огромные деньги книги и улыбается сидящей напротив него девушке:        – Тебе нравится? Почитать еще? Кстати, это платье тебе очень идет.       И действительно, она, устроившаяся в кресле и утомленно смотрящая на играющее пламя в камине из-под приопущенных ресниц, выглядит просто великолепно. Дорогое шелковое платье с турнюром насыщенного красного цвета: узкие рукава с тонким кружевом манжет, искусная ручная вышивка на облегающем лифе, украшенный рюшами пышный подол, белый атласный бант на шее – словно нежный цветок, говорящий о невинности и чистоте. Длинные волосы уложены в высокую прическу и украшены старинной драгоценной заколкой. Каждая деталь совершенна – от изысканных бриллиантовых серег, сверкающих при свете камина, до лежащего на коленях веера, подчеркивающего изящную тонкость бледной кисти.        – Ты прекрасна… – тихо произносит Томас, не отводя глаз от легкой улыбки на ее губах.       Он аккуратно закрывает книгу, медленно поднимается из кресла и подходит к той, чьего имени он так и не узнал. Его ладонь аккуратно касается ее плеча, следует по шее, обводит, едва касаясь, линию подбородка. Мистер Хиддлстон, не отрывая взгляда от ее прикрытых век и длинных ресниц, наклоняется и целует ее холодные губы. Ее чудесная улыбка ничуть не изменяется от поцелуя, оставаясь нежной и соблазнительной одновременно.        – Твой поцелуй… – голос Томаса, дрогнув, переходит в едва слышный шепот:        – Твой поцелуй, как мщенье, сладок, как изгнанье, долог!       Клянусь небес ревнивою царицей,       Мои уста твой поцелуй прощальный       Всегда хранили в чистоте…**       Мистер Хиддлстон, чувствуя прилив острого возбуждения, тянет за белую ленту банта – он распутывается, обнажая бледную шею его прекрасной гостьи. Темные синяки от своих же пальцев он пропускает мимо глаз.        – Прекрасной... – вторит своим мыслям Томас, поглаживая ее талию кончиками пальцев. Он замирает на мгновение и резко выпрямляется, внимательно осматривая сидящую перед ним девушку. Осознание тяжелым, но привычным грузом опускается ему на плечи.       Нет. Он снова ошибся. Она такая же, как все они.       Глупая пустоголовая кукла, ничего не смыслящая в настоящем искусстве.       От накатившей волны злости у мистера Хиддлстона задрожали руки.        – Нравится Локи? – медленно произносит он, глядя сверху вниз на безмолвную девушку. – Ты к Локи пришла, да?! К Локи?!       Он бьет ее по лицу, чувствуя, как тут же от пощечины загорается ладонь; она беззвучно заваливается на бок, почти вываливаясь из кресла.        – Не смей мять платье, неуклюжая безмозглая дура! – рявкает Томас, хватаясь за безвольную тонкую руку и рывком возвращая девушку в прежнее положение. – Бесполезная идиотка!!       Вспышка гнева проходит так же быстро, как и появляется. Мистер Хиддлстон, глубоко вздохнув, медленно садится в свое кресло, откидывается на спинку и устало закрывает глаза. Он обречен. Обречен прожечь свою жизнь, так и не отыскав ту единственную, что сможет, наконец, его понять.       Немного позже мистер Хиддлстон проделывает уже ставшую привычной и оттого отработанную до автоматизма процедуру. Он даже не присутствует в своем утомительном занятии сознанием, предпочитая пребывать в это время в мире своих тяжелых дум и самых трепетных грез. Он переносит тело на руках – богатая ткань одежды не позволяет ему коснуться ставшей ему противной плоти – на широкий обеденный стол и, надев перчатки, аккуратно снимает и укладывает по футлярам и коробкам прекрасные украшения, аксессуары и великолепное платье; перетаскивает, перехватив за руки, в подвал, где в глубокой старинной ванне старательно разделывает труп. Расфасовка кусков тела по пакетам, тщательное отмывание крови и очищение инструментов, потом – очередная поездка далеко за город с визитом к матери, а оттуда глубокой ночью – в лес, далеко от того места, где он был в прошлый раз. Копание ямы в кромешной темноте густого леса – самый нервозный для Томаса момент, но когда на свежевскопанную могилу аккуратно ложится предварительно снятый верхний слой земли, мистер Хиддлстон, потирающий саднящие от часовой работы с лопатой ладони, окончательно успокаивается.       Сердце Томаса пело соловьем всякий раз, когда он отмывал их, расчесывал, наряжал в роскошные платья, которые тайком уносил из реквизитных комнат и которые легко добыть, если ты работаешь в театре. Он читал им сонеты Шекспира, если ему понравилось с ними в постели, или его же драмы, если не особо, пытаясь хоть как-то наполнить их пустые тела чем-то достойным. Классическим. Возвышенным. Вечным.       Но они не могли ничего понять.       Мистер Хиддлстон хорошо помнит ту ночь, в которую изменилась его жизнь.       Он подцепил ту девицу в баре недалеко от дома – там отмечалось день рождения одного из его близких друзей. Она не имела отношения к их большой и шумной компании – подошла за автографом, но с удовольствием согласилась на благодушное приглашение присоединиться к праздничному столу. Уже через час изрядно выпивший Томас вместе с девушкой тихо сбежали из бара, а еще через полчаса уже страстно целовались на пороге спальни. Горячее удовольствие от совокупления накрывало с головой, и когда он был уже на пороге пика блаженства, она, дрожащая и задыхающаяся под ним, простонала имя.       Локи.       В мгновенно прояснившемся рассудке возникла единая мысль, до того желанная и обжигающе ледяная, что словно иглой пронзила все его нервы. Он, не прекращая движений, сомкнул руки на хрупкой девичьей шейке. Она хрипела, бьясь в накрывшем ее экстазе, пока Томас с остановившимся взглядом душил ту, что смогла сломать его одним лишь ненавистным ему словом…       Потом он долго сидел на кровати рядом с ее телом, пил виски прямо из бутылки и думал о своей за какую-то минуту кончившейся жизни. Вызвать копов? Во всем признаться? Списать на состояние аффекта? Суд, тюрьма, позор, рухнувшая карьера, отвернувшиеся друзья, сестры, мама...       Нет. Он не может себе такого позволить.       Ему понадобилась еще пара глотков виски, чтобы стащить тело с постели и пинком спустить по лестнице в подвал, а потом еще полбутылки, чтобы взяться за пилу. Через час, перемазанный чужой кровью, едва стоящий на ногах от усталости, отвращения и алкоголя, он осознал, что окончательно переступил черту невозвращения. Все было кончено. Все только начиналось.       Но черт возьми, как же приятно было придушить эту суку!