LOVE - EVOL

      У Юри кружилась голова. Она бродила по холлу, петляя между стульями с резным узором на спинках и колоннами в греческом стиле, которые смотрелись нелепо и слишком броско. В витринах нежно блестели матовые бока старинных ваз, изящных кофейников и чашек из дорогого фарфора. У стены под стеклом были свалены в одну кучу украшения, гребни, пудреницы знаменитых леди, которым, к счастью, не довелось увидеть судьбы своих любимых безделушек. Изредка Юри смотрела на кассу, где Ольга обсуждала с покупателем серебряные ложки и чайные сервизы, а встретившись с ней взглядом, демонстративно отворачивалась. Неплохо было бы купить то бронзовое зеркальце, потом его можно кому-нибудь подарить. Например, Мари. Вряд ли вечно занятый муж часто балует ее дорогими подарками. А в Ютопию можно привезти кофейник и выставлять его рядом с чайником и стаканами сока в кафе. Постояльцам обычно нравятся такие штуки.       Покупатель у кассы забрал коробку со столовым серебром и ушел. Ольга многозначительно посмотрела на Юри, как бы намекая, что пора бы уже что-нибудь выбрать. Юри едва сдержалась, чтобы не показать ей язык, и указала на груду украшений под стеклом. - Самое дешевое кольцо, пожалуйста.       Через пару минут Юри стала обладательницей простенького серебряного колечка низкой пробы, а Ольга, зеленея от злости, прожигала ее спину гневным взглядом. Ну и пусть себе злится. То зеркальце Юри может и купит, но не сейчас. Кольцо Юри надела на указательный палец. Это была просто тонкая полоска металла с маленьким зеленым камушком в центре. - Ну что за убожество, - раздалось из-за спины.       Юри обернулась. Плисецкая разглядывала ее кольцо с явным презрением в глазах. А Юри вдруг поняла, что зеленый камушек в кольце по цвету точь-в-точь как Юлины глаза в школьные годы – холодные, равнодушные. И кольцо вдруг показалось шедевром ювелирного искусства, а от Юлиных слов стало обидно. Юри смутилась, спрятала руку за спину. - Ты уже все? - Да, идем.       Плисецкая махнула рукой Ольге, которая уже надевала легкое весеннее пальто, та тепло улыбнулась и не забыла сердито сверкнуть глазами в сторону Юри. - В гости приглашать не буду, - сказала Юля уже улице. - Но я купила торт.       Плисецкая придирчиво осмотрела коробку в руках Юри, дернула за ленточку банта. - Ну ладно, торт можешь отдать, - и, не дожидаясь разрешения, выхватила коробку. - Какая же ты вредина, Плисецкая, - возмутилась Юри.       Юля задержала взгляд на ее лице, почему-то покраснела и протянула руку к Юри. Сейчас что-то случится, встревожилась Кацуки, глядя, как костлявая кисть приближается к ее лицу. Сердце забилось где-то в горле, Юри зажмурилась и разочарованно выдохнула, когда холодные пальцы лишь сжали ее щеки. - Лицо попроще, - сказала Плисецкая, резко развернулась и зашагала вперед.       Юри едва поспевала за ней. Шли они молча. Освещенная витринами часть города постепенно удалялась, Юля то и дело сворачивала в темные заулки. Петербург всегда казался Юри огромной паутиной оживленный улиц и шумных кварталов. Бесконечная толкучка, пробки на дорогах, хмурые люди, озабоченные своими проблемами, слишком пошлыми для застывших культурных изваяний с их одухотворенными каменными лицами. А сейчас этот паучий город вдруг сжался до размеров теннисного мячика. Куда ни глянь, кругом обступает тьма. Юля тоже стала покрываться тьмой. Ее худая фигурка в дешевой одежде и стоптанной обуви вдруг стала еще меньше, эфемернее. Юри засмотрелась на нее с чувством смутной тревоги и опомнилась только тогда, когда макушка Плисецкой вдруг встретилась с ее, Юри, носом. - Не тормози, Кацуки.       Дешевый шампунь. А еще жесткие. - Здесь расходимся. Ты же запомнила дорогу? Сама остановку найдешь?       Впрочем, пахнет все равно вкусно. Сладко и… Юлиным дедушкой. Юри видела его вблизи всего пару раз, но точно помнит, что Юля пахла так же, как он. Ее родителей Юри тоже видела. Ничего общего Плисецкая с ними не имела. - Эй, Земля вызывает Кацуки, - Плисецкая помахала ладонью перед лицом Юри. - Я думала, мы до твоего дома дойдем. - А он недалеко, считай, дошли.       Юля сделала то самое выражение лица, которое означает: не лезь, а то хуже будет. Юри вдруг почувствовала себя жестоко обманутой. Как будто ей обещали сладкий леденец, а дали таблетку рыбьего жира. Юри посмотрела Плисецкой в глаза, нахмурила брови, но от напряжения заболели глаза, и она, не выдержав, поморгала. - Ну, так дойдешь сама до остановки? – Юля явно начинала терять терпение. Ее пальцы нервно теребили бант коробки с тортом. - Дойду, - буркнула Юри. Возможно, ее голос прозвучал более обиженно, чем она хотела. Но Кацуки и сама понимала, что нужно набраться терпения. - Тогда пока, - Юлина рука дернулась в нерешительности, и Юри показалось, что та хотела сжать ее ладонь или хотя бы похлопать по плечу, но Плисецкая в последний момент остановилась, и напряженная рука повисла в воздухе. - Ага, пока, - сказала Юри, так и не решившись продолжить начатое Юлей. Было почему-то неловко, да и кто они друг другу, чтобы проявлять всякие дружеские жесты.       Юри развернулась и пошла к пешеходному переходу, изо всех сил стараясь не оглядываться. Было интересно, смотрит ли Юля ей вслед, или уже ускользнула в темноту. Разумеется, только интересно. Но Юри все же хотелось, чтобы Плисецкая смотрела. - Заторможенная, как обычно, - донеслось ей в спину невнятное бормотание.       Значит, все-таки смотрела. Не ушла сразу. Юри стало очень легко и весело. Она никак не могла объяснить это чувство, но ей будто снова шестнадцать, и она может позволить себе что-нибудь глупое. Было бы здорово сейчас обернуться и крикнуть Юле что-нибудь откровенное, например, какая она красивая, когда улыбается. А потом бежать без оглядки, потому что Плисецкая за такое точно всыплет. Жаль, что в свои шестнадцать Юри пряталась от сверстников за километровыми железобетонными стенами. Жаль, что ее откровения никому не были нужны. Жаль, что Юля ее ненавидела. Так много сожалений. А может все-таки…       Юри остановилась на краю бордюра, махнула рукой притормозившей машине, мол, езжай, набрала в грудь побольше воздуха и со всей мочи закричала: - У тебя красивые глаза, Плисецкая. А еще ты и-ди-от-ка!       И засмеялась. Редкие прохожие не обращали на нее внимания, наверное, думали, что она подшофе. Плисецкая ничего не ответила, но Юри показалось, что под тусклым фонарем мелькнул оттопыренный средний палец.       Как же хорошо. И почему она раньше никогда так не делала? Плевать, что уродина, что одноклассники ненавидят. Может, это был бы глоток свободы, акт протеста. Жаль, что ее сил хватало только на терпение, и никогда – на борьбу.       Юри лежала на кровати с закрытыми глазами и смаковала каждый момент прошедшего дня. Как же она, черт возьми, устала. Перед глазами предстало Юлино лицо во всех ракурсах, ее сердито сдвинутые светлые брови и мутные глаза. Ее руки на щеках и трогательная нерешительность. И оживший на мгновение образ первой любви. Адская боль в ногах определенно этого стоила.       Не любить Юлю было просто: задира, больше похожая на явившегося из газетных анекдотов гопника, злющая, вечно сердитая, жестокая. И все же любить ее было еще проще. Наверное, именно поэтому Плисецкая стала такой популярной. Она ярко горела и никогда не грела, только оставляла ожоги. Она была настоящей кометой, стремительной, пылающей. Во всем ее облике чувствовался протест. Намного позже, уже вляпавшись в Плисецкую окончательно, Юри поняла природу этой воинственности – уродливую, вызывающую жалость и сочувственное качание головой: «Ну, так бывает». А до тех пор она казалась особенно притягательной. Юля казалась свободной. Это потом Юри узнала, что свободы никогда не существовало в жизни юной Юли Плисецкой.       «А сейчас она как, свободна?»       «Глупая, сама ведь знаешь ответ».       А еще Плисецкая обладала удивительным свойством быть красивой и в упор этого не замечать. Ей просто было все равно. Юри верила в любовь за прекрасную душу, и было горько признаваться самой себе, что ее первые романтические чувства изначально имели форму постыдного вожделения. Нет в нем ничего постыдного, успокаивала она себя. Просто у Плисецкой были красивые лицо и тело, и странно это отрицать.       Юри чувствовала себя очень глупо, когда Юля в ее снах улыбалась, краснела и – упаси боже – раздевалась. Кто Кацуки такая, чтобы Юля в ее снах такое… для нее. Было стыдно и мерзко от самой себя, но Юри каждую ночь ждала появления Плисецкой, которая сделала бы для нее что-нибудь ужасающе прекрасное, даже если это всего лишь игривый взгляд.       Однажды Юри увидела, как Плисецкая целуется с девушкой. Они целовались прямо за школой, недалеко от спортивной площадки, ни от кого особо не скрываясь и, кажется, послав весь мир к черту. Юри тогда не разобрала всех чувств, нахлынувших на нее одновременно гигантской волной. Было радостно, противно, удивительно, прекрасно, завистно, ошеломительно. В ушах звенело. Юля приоткрыла глаза и увидела ее. Надо было сбежать. Или извиниться, а потом сбежать, но ноги будто пригвоздило к потрескавшемуся асфальту. Плисецкая слегка растянула губы в ехидной улыбке, а потом они пропали под языком той, другой, которую Юри возненавидела за пару секунд. Ее лица Юри не разглядела, потому что Плисецкая закрыла его своей ладонью. В тот день Кацуки сидела под подоконником в музыкальном корпусе с круглыми глазами, а в голове билась одна мысль: «Ее можно любить, она такая же, такая же, ее можно желать». И Юри неистово, всем своим естеством желала. - Пхичит, выключи дурацкий свет, - заныла Юри, когда глаза обожгло горячей белизной и под веками заплясали красные пятна. - Вы посмотрите на эту соню. Мало того что не переоделась ко сну, так еще и дверь в номер не закрыла. - Ты о чем вообще? А хотя все равно, просто выключи уже этот свет.       Юри перевернулась на бок и закрыла лицо руками. Пхичит недовольно пыхтел где-то за ее спиной. Он всегда так делал, когда хотел выразить возмущение, но не мог подобрать слов. - Она встала? – это уже другой голос. Женский, смутно знакомый. Это могла быть… - Мила? – Юри резко подорвалась с кровати и тут же рухнула обратно, перед глазами все поплыло, завертелось. – Что ты тут делаешь? Который час? - Половина одиннадцатого, - ответил Пхичит, а Мила засмеялась. Юри представила, как нелепо торчат в разные стороны ее лохматые жесткие волосы.       Успех и половое созревание хорошо поработали над Милой. Раньше она чем-то походила на Плисецкую: такая же дерзкая пацанка, только не хмурая и сердитая, а смешливая и шумная. Сейчас Мила, несмотря на спортивную карьеру, была в первую очередь женщиной. Шикарной, обворожительной женщиной. Такую положено хотеть, и Юри непременно бы хотела, если бы не Пхичит и не болезненная, бледная Юля Плисецкая.       Мила села в кресло, кокетливо закинув ногу на ногу. Полы ее короткого халатика задрались, и болтливый Пхичит вдруг оказался совершенно потерянным для общества. - Пхи, ты не оставишь нас с Юри поболтать, - Мила непринужденно закинула в рот конфетку. Юри насторожилась. - Ладно, девочки, посплетничайте, - Пхичит с явной неохотой оторвался от созерцания Милиных бедер. Уходя, кинул короткое: - Я в аптеку. - Презервативов купи, - крикнула Мила. Юри залилась краской. Эти двое как обычно: ни стыда, ни совести. А вот Мила и бровью не повела. Хотя оно и понятно: Юри для нее – пустое место. – А теперь по существу. – Лицо Милы стало серьезным. Что-то в ней переменилось: то ли поза стала более сдержанной, то ли голос более властным. – Ты точно не знаешь, что с Плисецкой?       Вот оно. Юри ведь с самого начала догадывалась, к чему все идет. - Понятия не имею.       Мила замолчала, задумалась. Юри ждала. - Ты ведь помнишь ее отца? Довольно неприятная личность.       Юри никогда не смогла бы забыть. Отец Плисецкой не был неприятной личностью. Неприятная личность – это в школе на родительских собраниях, в машине у школьных ворот, перед классом, отдавая дочери забытые ключи, в Милиных воспоминаниях. Тогда он мог сойти за неприятную личность. Но Юри знала, что в действительности все намного хуже. - Он вроде погиб в автокатастрофе.       Мила кивнула: - Ходили такие слухи.       Юри услышала об этом от Пхичита, когда уже жила в Хасецу. Пытаясь доказать себе, что Юля Плисецкая – не ее дело, она все же не могла отрицать огромного облегчения от этой новости.       И тем страшнее для нее прозвучали следующие слова Милы: - Недавно я видела его. Он жив. Говорят, Плисецкая продала дедушкин дом и все драгоценности, чтобы вытащить его с того света. - Но с чего ты взяла… - Это был он, я уверена. Мы столкнулись в магазине незадолго до встречи выпускников. Я еще спросила его, придет ли Юля на встречу, а он меня обматерил. Отвратительный тип.       Юри отказывалась верить. Но если это все-таки правда, то жалкое состояние Плисецкой легко объяснимо. И все же Юри очень надеялась, что Мила ошиблась.       Это случилось в конце десятого класса. Юри, словно воришка, петляла дворами, стыдливо прикрывая рукавом надкусанную булку. Даже до дома не дотерпела. Она остановилась в безлюдном дворике, спряталась за кустами и вонзилась зубами в теплый хлеб, испытывая только бесконечную ненависть к себе. Рядом кричали грачи своими скрипучими голосами. Они подлетали к Юри, толпились под ее ногами, подбирали падавшие на землю крошки. Было противно. Услышав голоса, Юри вздрогнула, быстро утерла губы и натянула рукав на кулак, в котором были зажаты остатки мякиша. Голосов было два. Один – мужской, смутно знакомый, второй Юри не спутала бы ни с каким другим, он, несомненно, принадлежал Плисецкой. Мужчина кричал, хрипел, кашлял и матерился. Юри уже привыкла к громким разборкам, не боялась повышенных тонов и грязных ругательств, в конце концов, Плисецкая никогда на них не скупилась. Но в этот раз все обрело другой смысл, в этот раз Юля сама была жертвой. Она тоже кричала, но это было больше похоже на мольбу: «Остановись, хватит, я не могу сопротивляться». Юри бросила остатки булки на землю. Грачи тут же обступили ее, заголосили наперебой. Крики на мгновение смолкли. Юри поняла: прислушиваются. Она осторожно раздвинула высокие кусты руками. То, что она увидела, навсегда отпечаталось в ее памяти одним из самых страшных, самых отвратительных моментов. Вот Юля стоит перед своим отцом, потупив взгляд, а в следующую секунду она уже лежит на земле, а в воздухе напряженно звенит звук пощечины. Юля встала, откинула налипшие на лицо волосы, и Юри увидела, что из носа у нее идет кровь, а глаза и щеки красные, опухшие.       Юри вспоминала этот случай, бесцельно слоняясь по улицам Петербурга. Если Юлин отец в самом деле жив, то Плисецкая в большой беде. Надо что-то сделать, непременно надо. Ноги сами несли ее в тот самый дворик. Дорога, казавшаяся забытой, вдруг стала единственно верным ориентиром.       В тот раз она ничего не сделала. Нужно было закричать, позвать на помощь или хотя бы просто пошуметь, чтобы знали, что не одни здесь. Но Юри ничего этого не сделала. Оцепенев от ужаса, она смотрела, как Юлин отец хватает ее за волосы и наотмашь бьет по лицу, а потом швыряет на землю и колотит, пинает, бьет везде, куда может дотянуться. Плисецкая, гордая, независимая, лежала на земле, закрываясь руками, и скулила. Наверное, ей хотелось зарыдать, но она держалась. Когда отец поднял Юлю на ноги резким рывком и утащил в подъезд, Юри вышла из своего убежища.       Перед глазами плыло, ее мутило. Дома Юри стошнило. Она закрылась в ванной и не выходила из нее весь вечер, только когда мама с Мари сели ужинать, незаметно проскользнула в свою комнату, бледная и заплаканная.       Юля появилась в школе только через неделю. Зашла в класс своей привычной царственной походкой, показала всем фак и гордо села за последнюю парту, как обычно одна.       А вот и он, тот самый дворик. Высоких кустов больше нет, вместо них лавочки, выкрашенные в голубой и желтый. На одной из них, завалившись на бок, сидит женщина в облезлом пальто. Рядом с ней бутылка, под ногами - еще одна. В груди у Юри разрастается тревога. Женщина поворачивается, и Юри с ужасом узнает в ней Плисецкую. Ее мутные глаза скользят по Юри равнодушным взглядом. - Юля, Юля… - Юри подбегает к Плисецкой, трясет ее за плечо, та приваливается к груди Юри и что-то мычит – не разобрать. – Пойдем домой, Юля, так же нельзя.       Плисецкая, словно тряпичная кукла, послушно следует за Юри. - Ключи достань. - Ммм? – Юля поднимает голову, заглядывает Юри в глаза. - Ключи, Плисецкая, где ключи?       Юля не отвечает, роняет голову Юри на плечо и снова мычит. Юри засовывает руку в карман ее пальто, нашаривает связку ключей. Плисецкая дышит ей в шею. Юри старается не обращать внимания на мерзкий запах перегара. Сейчас главное дотащить Юлю до ее квартиры и уложить в кровать.       В подъезде Плисецкая постоянно спотыкается о ступеньки, а лифт, конечно, не работает. - Какая квартира? - Вршцать, - бурчит Юля в ухо. - Шестнадцать, - кидает сбегающий по ступенькам мальчишка. – Это на шестом этаже.       Он пронесся мимо них, как маленький ураган, и Юри даже не успела сказать спасибо.       Квартира у Плисецкой холодная и темная. А еще здесь пахнет алкоголем. Юля привалилась к стене и медленно сползла на пол. - Иди в кровать, - упрашивала Юри, пытаясь поднять ее на ноги.       Юля кое-как встала, добрела до кровати, опираясь на Юри. Кацуки накрыла ее одеялом, хотела закрыть форточку, но Юля схватила ее за руку. - Не уходи, - проговорила она медленно, по буквам. - Не уйду, - пообещала Юри. – А теперь спи.       И Юля, будто ждала этой команды, засопела, спрятав лицо в подушке.