LOVE - EVOL

      Юри сидела на краю низкой скрипучей кровати в квартире, пропахшей спиртом и бедностью, а в ее руке покоилась тощая Юлина ладонь. Голубая от проступивших вен, с неровными ногтями на мозолистых пальцах. Некрасивая натруженная ладонь, вызывающая только жалость, казалась Юри настоящей драгоценностью. На Юлином пальце тускло поблескивало дешевое пластмассовое кольцо с красной стекляшкой, то самое, по которому Юри узнала ее в аптеке. Юля зашевелилась во сне, сжала руку Юри и потянула на себя. Юри попыталась вырваться. Юля запыхтела, зажмурилась и разжала пальцы. И Юри показалось, что Юля сейчас одна на тонущем судне, хватается за нее, спасительную шлюпку, а та неумолимо отдаляется. Но кошмарам нельзя потакать, в них любое спасение – ложное, и единственный выход – проснуться. Юри ущипнула Плисецкую за бок. Та заворочалась сильнее, замычала, уткнувшись в подушку. - Давай, просыпайся, - шептала Юри и пихала Юлю в бок.       Юля не просыпалась, только всхлипывала и трясла головой. Юри вздохнула, поморщилась и занесла руку. Перед глазами снова предстала красная взлохмаченная Юля на грязной земле и ее отец с поднятой рукой, такой же грубой и мозолистой, как у Плисецкой сейчас. «Это будет не больно. Честно». Юри ведь не сделает ничего плохого, только потреплет по щеке.       Когда пальцы Юри оказались в паре сантиметров от Юлиного лица, та открыла глаза. Широко, испуганно. У Юри внутри все похолодело. Будто она совершила фатальную ошибку, будто сделала Юле очень больно. Никогда еще она не видела у Плисецкой такого затравленного взгляда. Юля резко села на кровати, отодвинулась к стене, прижала к груди край старого облезлого пледа и уставилась на Юри полными ужаса глазами. Кацуки так и застыла с вытянутой рукой, боясь пошевелиться. - Юль… ты чего?       Плисецкая сглотнула, зажмурилась, а когда снова открыла глаза, в них больше не было того ошеломляющего ужаса, только покорная усталость. Она рухнула обратно на грязную подушку с жирными пятнами на наволочке, осторожно коснулась руки Юри и медленно, нерешительно переплела пальцы. Юри смотрела на нее с опаской, все еще боясь пошевелиться. Хотелось разрушить нависшую бетонной плитой тревожную тишину, но Юля ее опередила. - Ничего не говори, Кацуки. Ничего не говори. А еще лучше – иди домой. - Кажется, около часа назад кто-то просил меня не уходить, - Юри попыталась выдавить улыбку. Получилось не очень. - А теперь я говорю тебе идти, - Юля закусила губу, о чем-то раздумывая, а потом с явной неохотой выдавила: - пожалуйста.       Юри покачала головой, сдвинула брови, как всегда делала, проявляя упрямство. - Тебе плохо, Юль. Я хочу помочь. - Ты не сможешь. - Если так хочешь, чтобы я ушла, прогони меня. По-настоящему. А для начала – отпусти мою руку.       Юля спохватилась, посмотрела на их сплетенные пальцы, покрылась румянцем – не трогательным и нежным, а яркими неровными пятнами. Ее глаза заблестели сухо, как в лихорадке, и она нервно отпихнула ладонь Кацуки от себя. Юри только сдвинула брови еще сильнее. - Я все равно никуда не уйду. - Блять, Кацуки, да что с тобой не так!? – голос у Плисецкой сорвался, и Юри поняла: сейчас рванет.       Рвануло. Только не так, как Юри предполагала. Она думала, что Плисецкая наорет на нее, может, даже ударит, а потом вытолкает на лестничную клетку, и весь подъезд узнает, кто такая Юри Кацуки и какие эпитеты можно сочетать с ее именем. Но Юля не стала кричать и биться. Юля сделала то, чего никто никогда от нее не ожидал. Юля просто… заплакала. Громко всхлипнула, так, истерично и нервно, что все внутри Юри сжалось в маленький комочек, и отчаянно, навзрыд заревела. Юри оторопела. В который раз за этот день Плисецкая выводит ее из равновесия и заставляет чувствовать себя маленькой, беспомощной, бесполезной перед уродливым лицом чужого несчастья. Злую Плисецкую Юри рискнула бы усмирить, напуганную – успокоить, но от плачущей Юли хотелось спрятаться. Потому что страшно, потому что больно, потому что этого никогда не могло случиться. Слезы – это не про Плисецкую. Но сейчас она плачет, ее плечи крупно вздрагивают, голос срывается на крик. Плисецкая задыхается в своих слезах.       И только Юри может ей помочь. «Ты же не будешь убегать, правда? Ты же изменилась, ты не убежишь, только не сейчас». И Юри, передернув плечами, будто отгоняя сомнения, запрыгнула на диван, нависла над Юлей и вжалась в нее всем телом, сцепив руки под ее спиной. Юля, вопреки ожиданиям Юри, не стала пинаться и отталкивать, только притянула Кацуки еще ближе и сжала воротник ее рубашки на затылке. Зарылась лицом в ямочку между плечом и шеей и с новой силой заревела. Юри не знала, уместно ли что-то говорить в таких случаях. Вряд ли стандартное «все будет хорошо» кого-то убедит. Поэтому она молчала, гладила светлые волосы и отчаянно, всей душой желала разделить с Юлей ее боль.       Плисецкая постепенно затихала в ее руках. Юри почувствовала на своей спине осторожные поглаживания. Юля медленно водила ладонями по ее спине и жарко дышала в шею. Внутри у Юри стало тепло-тепло, словно ее окатила горячая волна, и в груди защемило от нежности. Она впервые почувствовала себя такой… нужной. Самой себе она казалась абстрактным сгустком чего-то надежного, достойного доверия. И снова с Юлей. Юля всегда делала ее слабой и сильной одновременно, втаптывала в грязь и возносила на вершину. - Ты можешь рассказать, - шептала Юри на ухо и сама не понимала своих слов, - я выслушаю, я пойму, я помогу. Просто доверься мне.       Плисецкая провела лбом по скуле Юри, попыталась что-то сказать, но лишь задела губами ее шею. Юри отстранила ее лицо, нежно убрала прядь волос со взмокшего лба. - Не спеши.       Плисецкая кивнула, посмотрела отстраненно, подбирая слова. - Вчера я встретила его. Он не показывался уже два года, а вчера поджидал меня возле дома. Он, ну… - Твой отец. Можешь не объяснять.       Юля благодарно кивнула и продолжила: - Вчера вечером, после того, как мы разошлись, он как будто… вынырнул из темноты. Я испугалась, хотела закричать, а он зажал мне рот рукой и сказал, что убьет, если я буду шуметь.       Юри почувствовала, как Юлино тело сжалось в ее руках. В ней самой поднимался клокочущий гнев и желание защитить Плисецкую любой ценой. Как было бы хорошо спрятать ее сейчас от целого мира в своих объятиях. - Он хочет забрать дедушкин дом и продать, а ведь это единственное, что от него осталось. А отец непременно продаст его по частям, разрушит и продаст или устроит там притон для своих дружков, и будут они там вместе… в дедушкином доме, Юри.       Юри так давно хотела, чтобы Плисецкая назвала ее по имени. Но сейчас от этого жалобного, скорбного «Юри» стало больно. - Я видела Милу сегодня, - осторожно начала Юри. Она боялась, что в этом разговоре на поверхность выплывет что-нибудь грязное и мерзкое, и Юле снова будет тяжело. – Она сказала, что видела твоего отца недавно. Он ведь попал в аварию. Мила сказала, что ты продала дом твоего дедушки, чтобы помочь ему.       Юля побледнела. - Я бы никогда… я ничего не продавала. Он сам продал все дедушкины ценности уже после того, как выписался из больницы. Он пропил все до последней жалкой железки в этой квартире, а потом просто пришел в его дом и выгнал меня. Это я должна жить там, я, а он не заслуживает!       Юля снова задрожала, и Юри в панике – только не опять, она не выдержит – припала губами к теплой щеке. И застыла, в ужасе от своего поступка, только сердце в груди стучало тревожно и громко. Юле так плохо, а она… если Плисецкая сейчас велит ей уйти, Юри не будет сопротивляться. Но Юля только устало закрыла глаза и повернула голову, подставляя щеку. Юри потянулась к предоставленной щеке, красной и влажной от слез, коснулась носом и остановилась. Не сейчас. Только не когда Юля такая покорная и беспомощная. - Я помогу. Мы непременно что-нибудь придумаем.       Юля что-то произнесла, но ее слова потонули в глубоком вдохе. Юри разобрала только пару звуков, но почему-то была уверена, что они складывались в благодарное «я верю».       После этого вдоха Плисецкая в руках Юри подобралась. Юри почувствовала мгновенную перемену. Когда Юля снова открыла глаза, в них уже не было болезненной беспомощности. Это была прежняя Плисецкая, уверенная и дерзкая. - Давай хоть чаем тебя напою, раз пришла.       Юри растерянно кивнула. С одной стороны, она была восхищена: Юля просто потрясающе умеет брать себя в руки. С другой – стало страшно. Сколько масок ты носила все это время, Плисецкая? - К чаю могу предложить твой торт. Я его еще не открывала, правда, он немного помялся, когда… упал. – Когда твой отец зажимал тебе рот и угрожал расправой, поняла Юри. – И я не хочу есть здесь. Давай выйдем на улицу.       Юля ушла на кухню возиться с чаем, а Юри наконец-то смогла как следует рассмотреть эту квартиру. Юлин отец отказался в ней жить, и Юри понимала, почему. Это место никак нельзя было назвать пригодным для жизни. Сырые голые стены, из угла тянется темная дорожка плесени. Продавленная тахта с торчащей из обивки пружиной. Маленькое оконце с серыми от грязи ставнями, завешенное дырявой простынею. Одежда свалена в кресло, у стены несколько книг в изношенных обложках, перевязанных тряпичной лентой. Кое-где сильно поцарапан паркет, видимо, там раньше стоял шкаф или тяжелая тумба. А паркет повредился, когда Юлин отец и его собутыльники выволакивали мебель из квартиры, чтобы потом продать и купить еще пойла. Юри представила, как Юля оказывается в этой квартире, практически разрушенной, без вещей и денег, всеми оставленная, хотя… а было ли кому оставлять? Юри слышала, что мама Плисецкой умерла незадолго после автокатастрофы. Сколько же Юле пришлось тогда испытать. Юри подумала об этом, и внутри стало холодно и пусто – страшно. - Эй, чай готов, идем на улицу, - Юля появилась в дверном проеме – проеме без двери – с двумя чашками в руках. Всего на секунду по ее лицу пробежала тень. Наверняка догадалась, о чем Юри сейчас думала. – И это, торт захвати, он на столе на кухне. – Точно догадалась.       Они молча спускались по темным ступенькам, медленно нащупывая дорогу – лампочка в подъезде как обычно не горела. Юля один раз споткнулась и пролила немного кипятка на пальцы, ругнулась какой-то нелепой, забавной фразой. Юри засмеялась. Русские ругательства ей нравились – вроде грубо, а вроде смешно. Она сначала хотела подавить смешок, набрала побольше воздуха – только плечи задрожали да пальцы сильнее вцепились в помятую коробку с тортом. - Ты чего там пыхтишь? – спросила Юля, и Юри не выдержала, засмеялась в голос, а Плисецкая подхватила. И так они стояли на лестнице в темном подъезде и смеялись и сами не знали, отчего. Наверное, со стороны их можно было принять за умалишенных. - Я думала, ты нормальная, Кацуки. А ты на самом деле долбаебка, - сказала Юля уже на улице, утирая выступившие от смеха слезы. - Как и ты.       Юля самодовольно улыбнулась. - До меня тебе далеко.       Они сели на одну из лавочек, недалеко от той, где Юри нашла пьяную Плисецкую. Кацуки волновалась, что у Юли будет сильно болеть голова, начнется рвота, как это обычно бывает. По крайней мере, с Юри все было бы именно так. Но Плисецкая ничего, держалась. В голове мелькнула страшная мысль: неужели привыкла? Это объяснило бы нездоровую бледность и синюшное лицо, и резко проступившие вены на ладони. - Эй, не думаешь же ты, что я вылакала две бутылки в одно горло? – Юля как будто прочитала ее мысли. И хотя голос ее звучал нарочито бодро, Юри поняла: волнуется. - Ты была в таком состоянии… - осторожна начала Юри. - Это от стресса. Я просто испугалась очень. А водка… со мной дядя Толя поделился. Он хороший. Так-то я совсем немного. Я не алкоголичка, Юри.       Юля посмотрела очень серьезно и грустно. Весь ее вид молил: «Поверь мне». Юри смутилась, за свои мысли стало стыдно. Как она вообще могла подумать такое о Юле? Она не похожа на своего отца, она сильная. - Ну так что, торт будешь? – Юля сняла коробку и взяла в руки пластмассовый нож.       Торт был изрядно испорчен. От аппетитной композиции из долек киви и клубники, которая привлекла Юри в магазине, не осталось и следа. Крем, бисквит и фрукты смешались в одну массу, и Юля, отложив нож, набрала жменю этого сладкого месива. Юри тоже взяла немного в руку, пальцы стали липкими и вязкими. - Офень фкусно, - восторженно выдала Юля и шумно отхлебнула из своей кружки.       Юри улыбнулась. Впервые за этот день ей было спокойно.