LOVE - EVOL

      Юри бродит между стеллажами в школьной библиотеке. Здесь сухо и пыльно, а еще – тихо. Корешки книг потрепанные, выцветшие, до таких дотронуться страшно – того и гляди рассыплются. Юри хочет выбрать что-нибудь про любовь, чистую и наивную – в русской классике таких историй много. Она немного стыдится этого своего увлечения, прячет «женские» романы под кровать, подальше от Мари и мамы, и в свободную минутку, когда никого нет дома, зачитывается книгами о прекрасных дамах, отважных принцах и подлых злодеях. А недавно Юри начала представлять себя на месте главных героинь, и это так глупо, что даже говорить совестно. Потому что в жизни все не так, в жизни не бывает неба без земли, а цветы всегда растут из грязи.       Тихо скрипнула дверь, и по лабиринту книжных полок пронесся мерный гул чьих-то шагов. Юри не двигается, дышит тихо-тихо. Она не хочет быть замеченной. По голосам Юри понимает, что это учителя. Мощный бас математички и чересчур тонкий, даже писклявый голос химички. Юри не хочет подслушивать, но одна фраза привлекает ее внимание. - Плисецкая опять… что поделать… ее отец… плохая наследственность… нет будущего.       Слова теряются, съедаются оглушающей тишиной узких дорожек между стеллажами, и Юри как может вытягивает шею и напрягает слух. Подойти ближе не решается: вдруг заскрипят половицы? - Она может выкарабкаться… еще не все потеряно… - Опять подралась… девочка, как-никак… коллектив такой… - Жаль, что нет друзей… снова была совсем одна… - Вроде есть дедушка… некому позаботиться… - Психолог говорила… - Бедная девочка… - Да, жаль ее…       Даже сейчас, шесть лет спустя, Юри могла безошибочно воссоздать в памяти отрывки разговора, случайно услышанного в школьной библиотеке. Наверное, именно в тот момент ее неосязаемая, но въедливая, токсичная помешанность на Плисецкой предстала совершенно в другом ракурсе и саму Кацуки напугала своей очевидностью. Ей хотелось знать обо всем, что связано с Плисецкой. Чужой разговор пробудил в ней непреодолимое желание понимать человека, ставшего ночным кошмаром и живой сказкой. До этого Юри только смотрела и слушала. Теперь она стала видеть и слышать, она стала замечать. Юри подслушивала разговоры одноклассников, вылавливая в потоке бесполезного трепа одно единственное имя, наблюдала издалека и вблизи, когда Юля подходила к ней с целью в очередной раз унизить. Давала сдачи, тыкая под ребра и в спину, но всегда – лишь на долю секунды – оставляла незаметную ласку кончиками пальцев. В ответ на обидные слова молчала, сосредотачиваясь на интонациях голоса. Юри вдруг стала изучать. Нечаянно подслушанные обрывки фраз не были для Юри откровением. Откровением для нее стало собственное маниакальное желание воссоздать картину целиком, собрать паззл под названием «Юля Плисецкая», сколько бы в нем ни было фрагментов. Юри и подумать не могла, что это будет так важно. Юри не была влюблена, просто в ней проснулась жажда чувствовать.       Двадцатитрехлетняя Юри понимает, что, несмотря на годы забвения, всегда была одержима одним человеком. Это осознание настигло ее в тот момент, когда слабая и беззащитная Юля негласно разрешила остаться рядом с ней в ее убогом жилище и – Юри боялась на это надеяться – в своей покалеченной жизни, даже если совсем ненадолго.       Виктор Никифоров должен был вернуться в Петербург через два дня. Юри сидела на стуле с райскими птицами и листала журнал с его работами, рядом Ольга Константиновна протирала кассу и то и дело метала недовольные взгляды. Юля протирала стекла витрин, за которыми степенно и важно блестели изящные кофейники. - А этот Никифоров – хороший человек? – спросила Юри, засмотревшись на одну особенно удачную фотографию. - Петух, - моментально отозвалась Юля. - Эксцентричный, - вздохнула Ольга Константиновна, как показалось Юри, мечтательно. - Вот бы поскорее с ним познакомиться и приступить к работе.       Юля громко фыркнула, вложив в этот незамысловатый звук все свое презрение, а Ольга Константиновна снова томно вздохнула. -На этого оползня никакой управы нет. Просто вредный старый хрен с обостренным чувством собственной важности, - Юля оторвалась от своей работы и гневно скомкала тряпку. - Зато хороший фотограф, - подметила Юри, вполне осознавая, что сейчас буквально размахивает красной тряпкой перед разъяренным быком. Впрочем, она никогда не могла отказать себе в удовольствии подтрунить над Плисецкой. Иногда Юри напоминала себе мальчишку, который дергает девочку за косички, чтобы привлечь внимание. Юля на провокацию не повелась, смиренно вздохнула и смочила тряпку в ведерке. - Петух всегда остается петухом, Кацуки.       На этом разговор был окончен, и Юля ушла в кладовку с видом человека, изрекшего вековую мудрость. Юри, которая уже несколько дней просиживала штаны на облюбованном стуле в компании своей первой любви и женщины, записавшей ее в смертные враги, нисколько не удивилась такому резкому окончанию диалога. Юля отвечала ей редко, в своей излюбленной грубой манере и, кажется, старательно Кацуки избегала. Юри понимала: стыдится. «Мы не друзья», - сказала Плисецкая в тот день, когда позволила Юри протянуть ей руку помощи. Юри нисколько не расстроилась. Рука помощи была не только протянута, но и крепко сжата, и, как бы ни хотелось Плисецкой это отрицать, между ними что-то неумолимо менялось. Юри, научившаяся наблюдать благодаря той же Плисецкой, подмечала это в каждой детали: в интонациях, взглядах, случайных прикосновениях и пронизывающем желании доверять. Она понятия не имела, к чему это может привести, и меньше всего хотела об этом думать.       На самом деле Юри приходила не только ради фантомного чувства ностальгии по первой любви. Ей нужно было узнать, что Юля собирается делать со своим отцом. Не может же она всю свою молодость провести в постоянном страхе и бедности. - Юль, сходим в кафе, когда у тебя будет обеденный перерыв? – спросила Юри, когда Плисецкая вышла из подсобки с новой тряпкой. - Нет, Кацуки. И вообще, как ты себе это представляешь? – Юля оттянула воротник рабочего халата, демонстрируя облезлый гольф.       Ответ вполне ожидаемый, Юри просто пропустила мимо ушей слово «нет». - Мы пойдем туда, где мало людей. - А ты так хорошо знаешь городские кафе, чтобы выбрать именно то, в котором мало людей? - Я думала, ты знаешь.       Плисецкая посмотрела на Юри таким взглядом, будто она попросила бесплатно взять дорогую китайскую вазу. Юри, впрочем, нисколько не смутилась. - Черт с тобой, Кацуки, - вздохнула Юля обреченно. – И когда ты стала такой упрямой?       Юри только ухмыльнулась, спрятав лицо за журналом. Почти все черты ее характера в свое время развивались благодаря Юле.       Юля действительно прекрасно знала, в каких заведениях можно остаться незамеченными не только посетителями, но и персоналом. Юри, не скрывая брезгливости, провела по испещренной царапинами и выбоинами двери небольшой закусочной «Кривой мост». - Подойдет? – спросила Плисецкая, откровенно веселясь такой реакции.       Юри приоткрыла дверь, принюхалась. Помещение насквозь пропиталось запахом пива и дешевого фаст-фуда. - Вполне. А перекусить здесь можно? - Только если хочешь отравиться. - Идеально.       В закусочной было так темно, что маленькие круглые столики слились со стеной, а поникшая драцена вросла в барную стойку. Бармен обернулся на скрип двери, его лицо на долю секунды вспыхнуло грязно-желтым в свете маленькой настольной лампы, но тут же снова поникло. Видимо, две женские фигуры никак не могли являться уважаемым контингентом в этом месте. - Нам ничего не надо, - сухо бросила Плисецкая с порога. Бармен махнул рукой и опустил голову на согнутые локти.       Юля ударилась рукой о спинку стула, зашипела, нанесла ответный удар ко всему безразличному предмету мебели, на него же и села. Юри опустилась рядом, так и не решившись положить руки на стол. Юля достала из сумки пакет с пончиками в ароматной розовой глазури и протянула один Юри. Кацуки вцепилась в пончик и уткнулась в него носом, чтобы хоть как-то перебить отвратительный пивной запах. Ничего, если Плисецкая умудряется здесь есть, то и она справится. - У нас со своим нельзя, - бармен приподнял голову и недовольно на них уставился. - Можно, - отрезала Плисецкая, и бармен, ругнувшись себе под нос, снова положил голову на локти. Через пару минут со стороны барной стойки послышалось тихое сопение. - Так что ты собираешься делать? – спросила Юри, когда пончики были съедены. - Жить как обычно, Кацуки, очевидно же.       В темноте Юри не смогла разглядеть Юлино лицо, но была уверена, что оно сморщилось в недовольной гримасе. - Ты не можешь оставить все как есть, Юль. - Это почему же? - Я не позволю этому случиться.       Плисецкая устало вздохнула и, судя по жалобному скрипу старой мебели, резко откинулась на спинку стула, как делают люди, сдаваясь на волю неизбежной обреченности. - Ничего не получится, Кацуки. Ты пробудешь здесь пару недель, а потом помашешь ручкой на прощание. Ты уедешь, а я останусь.       Юри показалось, что ее окатило ледяной водой. Она действительно совсем не думала, что им с Юлей в скором времени придется расстаться. В голосе Плисецкой было столько непривычного сожаления и страха, что у Юри закололо под ребрами и пальцы сковало липким холодом. Но здесь и сейчас перед ней была Юля, такая родная и далекая одновременно. Юля, которая умела тушить пожары и пылать под водой. В ту самую секунду Юри окончательно поняла: она ни за что Плисецкую не отпустит. Юри протянула руку, наугад ухватилась за Юлину одежду, перегнулась через стол и, рванув опешившую Плисецкую на себя, прошептала ей в ухо: - Ты никогда не останешься одна, Юля. Я этого не допущу.       В голове гудел и эхом отдавался собственный пульс.       Юри в мельчайших деталях помнит, когда она влюбилась в Плисецкую. Без причины и цели, просто это произошло. Они столкнулись в библиотеке, когда Юри пробиралась к выходу, прикрывая руками сборник повестей Куприна. Дверь открылась, и Юля едва не стукнулась лбом об ее подбородок – она всегда была ниже Кацуки. Юри растерялась, не ожидая увидеть Плисецкую так близко. Ее дыхание опалило шею, и Кацуки смогла рассмотреть взмах светлых ресниц и маленький шрам на лбу. - Уйди с дороги, - буркнула Плисецкая и отпихнула Юри плечом.       Юри успела заметить ее порозовевшие щеки, быстрое и грациозное движение рукой – убрала волосы за ухо, а под мышкой – такой же потрепанный томик с почти стертой надписью «Гранатовый браслет». А потом дверь закрылась, и Юри осталась одна в полутемном школьном коридоре. Рядом гудел спортивный зал, где-то в раздевалке уборщица ругалась по телефону. Юри не слышала. В голове оглушительным, разрушающим шепотом, похожим на колыбельную и неразборчивый счастливый визг, разливаясь по венам, неслась одна мысль: ты любишь ее, любишь. Юри не понимала и не верила, хотела то ли выдрать из черепной коробки пугающую мысль, то ли раствориться в ней без остатка.       Сейчас, в этой противной, пропахшей пивом закусочной, Юри влюбилась в Плисецкую снова. А может, она никогда и не переставала ее любить.