LOVE - EVOL

      Небо расползлось по оконным рамам, как пятна черничного сока, – въедливо и размыто. Оно, конечно, выцвело на кирпичных стенах, но несколько капель упало на асфальт, и Юри задумчиво наступила на них ногой. Ее смуглая щиколотка как будто засветилась изнутри, и брызги предзакатной синевы медленно сползли к острому носу черной туфли. В Хасецу небо было другим: то душным, то легким, как палантин, который ловит бессознательные движения мысли над кроватями, но никогда – таким марким. Небо над Петербургом было липучим и соленым, как весь этот город, но Юри оно нравилось.       Юри сидела на ступеньках, за ее спиной, за закрытой дверью, как обычно порхали птицы в клетках из лоснящихся обивок, тихо потрескивали белые лампы, ползали по пузатым кофейникам и изящным безделушкам, как жуки, белесые блики. Впереди было пространство. Сзади копошилась Юля. Юри изредка поворачивала голову и видела за стеклянной дверью ее сгорбленный силуэт. Юля просила не вмешиваться в ее работу, поэтому Юри смиренно ждала на улице. Сверху открылось окно, в измазанном небе проеме показалась голова Виктора. - Юри-и, - позвал он. – Юри! - Я здесь, - Юри встала, помахала рукой.       Виктор улыбнулся. Его волосы цвета талого снега растрепались на ветру и распушились сизой дымкой. - Юри, хочешь сушку? - Это что? – Юри попыталась вспомнить, но слово затерялось в пустыне памяти, выжженной слезами и улыбками. Это что-то из детства. В голове пульсировали солнечные пятна, теплая мамина кожа и уносящийся вверх шлагбаум, казавшийся тогда загадочной преградой. - Вот, держи, - Виктор скинул полиэтиленовый пакет, и он упал прямо в вытянутые руки Юри. В нем лежало два крупных колечка, похожих на пончики, только без глазури и очень черствых. - Спасибо, - крикнула Юри. Виктор радостно прощебетал что-то на ломаном французском и скрылся в оконном проеме.       Сушки. Юри проговорила это про себя и тихо, шепотом – вслух. Было в этом слове что-то особенное. Юри зажмурилась, вспоминая. Когда шлагбаум взмыл ввысь и спрятал свою верхушку, всегда напоминавшую Юри указательный палец строгого воспитателя, в кроне молодого ясеня, из-за голубых волн расплавившихся вдали многоэтажек донесся переливчатый грохот и протяжный могучий свист. По горячему летнему воздуху, бесконечно текущему вниз, к земле, как смола, расползлись дорожки грязно-серого дыма. Дым вылетал сгустками из полосатых труб, которые перед каждым новым выбросом дрожали и пыхтели от усердия. Может, Юри ела эти таинственные сушки по пути в парк, а может, никогда она их и не пробовала, а только слышала о них от других детей, когда они, кренясь из стороны в сторону, словно маятники, стояли на обломках разбитого дождями и временем бордюра и кричали друг другу в лицо: «Шла Саша по шоссе…»       Колокольчики утонули в воздухе, и их прозрачная песня упала на асфальт рядом с Юри. И умерла, когда дверь, отворившаяся на мгновение, снова закрылась. Юля опустилась рядом на ступеньки. Юри слегка пододвинула руку, чтобы коснуться ее колена. Юля вздрогнула, но осталась в том же положении. Люди, суматошно сновавшие туда-сюда, казались невиданными зверушками за стеклянным вольером. Вроде они существовали где-то на периферии, но Юри не была до конца в этом уверена, да это и не имело значения. - Юль, - тихо позвала Юри. - Ммм? - Пойдем в кино? - Нет.       Они еще немного посидели молча на крыльце. Через какое-то время Юри спросила снова: - Ну так что, идем? - Ты ведь не отстанешь, да? - Не-а. - Черт с тобой, Кацуки, идем.       Юля резко встала на ноги и пошла вперед. Юри еще немного постояла на ступеньках, рассматривая ее узкую спину и красноватые пятки, мелькавшие маленькими солнышками между ремнями босоножек. Юри вдруг очень захотелось провести ступней по этим сухим красным пяткам и выше, к тому месту, где по бледным Юлиным икрам вились ажурные тени от кружевных оборок на юбке. Юля, до этого шедшая уверенно и быстро, замедлилась, заозиралась вокруг и успокоилась только тогда, когда отыскала взглядом Юри на крыльце. Заметив, что ее рассматривают, Юля снова резко развернулась и пошла вперед еще быстрее, немного сгорбившись от смущения. Юри сбросила туфли, взяла их в руки и побежала за Юлей босиком по теплой плитке. Юлина спина стремительно приближалась, ее белые ноги мелькнули под солнцем, а уже через мгновение покрылись густой сиреневой тенью. Удушливый ветер бил Юри в лицо и в грудь, и все вокруг как будто растворилось, остались только они с Юлей да витые тени на залитом солнцем тротуаре. Юри не смогла сдержать счастливый смешок, он вырвался будто сам собой, ожил и полетел по воздуху, отскакивая от побеленных домиков и темно-зеленых листьев плюща. Когда он отзвенел и растворился, Юри засмеялась снова, глубоко вдохнула, и в легкие полился горячий воздух. Когда до Юли оставалось совсем немного, Юри подпрыгнула, вытянула вперед ногу и приземлилась прямо у Плисецкой за спиной, тут же закинув согретую асфальтом ступню ей на икру. Нога у Юли была мягкой и прохладной. Юля испуганно зашипела, отпрянула в сторону и посмотрела на Юри глазами сердитой кошки. - Ты, блять, чего творишь, Кацуки?! – завизжала она, и люди стали глазеть на них с бессовестным любопытством. Заметив это, Юля смутилась и понизила голос до злобного шипения: - Тебе после нескольких часов с Никифоровым совсем мозги отшибло?       Юри только засмеялась и, повинуясь внезапному порыву игривой веселости, сжала Юлины раскрасневшиеся щеки пальцами. Юлины губы смялись в забавный бантик, а глаза от изумления округлились и выпучились. - Мфы софсемф! – замычала Юля возмущенно. - Ты просто очень смешная, когда злишься, - сказала Юри с улыбкой, давя смешки, которые на самом деле никуда не исчезали, а бились о грудь теплыми волнами. Юля запыхтела, лицо ее стало совсем красным, и Юри разжала пальцы. Юля тут же потянулась руками к щекам, прижала к ним ладони, будто проверяя, на месте ли. - Ну так что, в кино?       Юля обреченно вздохнула, и Юри, осторожно взяв ее за локоть, бодро зашагала к кинотеатру.       После фотосессии они с Виктором Никифоровым сидели в студии, уставшие, изморенные, и пили горький кофе. Юри запрокинула голову и смотрела в потолок. Под веками мерцали холодные вспышки софитов и фотокамеры. Где-то под кожей, над переносицей, катался налитый усталостью свинцовый шарик. В той части реальности, что была отгорожена от зрения Юри зубчатой кромкой ресниц, обитал Виктор. Он стоял напротив окна, аквамариновый от неба. Юри повернулась, надеясь, что Виктор скажет что-нибудь, но он молчал и, кажется, вовсе не собирался разрушать покров скопившейся под потолком неловкой тишины. Его кофе стоял рядом на подоконнике, едва тронутый и наверняка уже остывший. Вдруг Виктор заговорил. - Ты ведь знала Юлю и раньше, верно? – спросил он и, дождавшись согласного кивка, продолжил: - Она иногда говорила о тебе. То есть… говорила, что у нее в классе была девочка-азиатка. Я сразу подумал, что это ты, когда увидел вас вместе. Вы как будто сто лет друг друга знаете.       Виктор сделал паузу, отпил холодный кофе. Юри напряглась: она еще не совсем понимала, куда ведет этот разговор, хотя внутри уже метались, вытесняя одна другую, смутные догадки. Спустя минуту Виктор продолжил: - Юле сейчас тяжело. Я знаю ее не слишком давно, но мне почему-то кажется, что ей всегда было тяжело. С ней ведь тяжело сладить, она такая, знаешь… - Дикая? – подсказала Юри. Виктор улыбнулся задумчиво и как-то рассеянно. - Да, дикая. Колючий ежик. Но она всегда улыбалась, когда говорила о тебе. Ну, она не называла имен, она всегда говорила «азиатка», или «чертова японка», или «внебрачная дочь самурая»… - Виктор выдохнул короткое полуобреченное «ха», и Юри тоже не смогла сдержать улыбки, горькой, как кофейная гуща в ее холодной чашке. – И я подумал, что ты была ее единственным другом в школе или типа того. - Типа того, - прошептала Юри. Хотелось бы ей, чтобы это было правдой. - В общем я волновался. Может, Юля и ведет себя порой как стерва, но мы же как одна… не команда, а скорее слаженный тандем. Я чувствую ответственность за нее. Я навел некоторые справки, - проследил, поняла Юри, - и выяснил кое-какие неприятные подробности о ее семье и нынешних… жилищных условиях, скажем так. Я очень… - Виктор повернулся, и у Юри перехватило дух от его серьезного пронзительного взгляда, - я очень хочу помочь. Но одному мне не справиться. Нужен кто-то, кого Юля смогла бы подпустить к себе. Ты поможешь мне, Юри?       И Юри не нужно было просить дважды. Наверное, она задала бы Виктору такой же вопрос, если б тот ее не опередил. Когда они прощались в дверях студии, прежний беззаботный Виктор игриво коснулся губами ее руки.       Небо начало розоветь. Оно смущается оттого, что Юля такая красивая, подумала Юри, искоса глядя на пучки выбившихся из прически одуванчиковых волос. Они пушились и блестели под солнцем, и казалось, что из Юлиной растрепавшейся косы вот-вот полетят в небо легкие парашютики. - Что это у тебя? – спросила Юля, указав пальцем на пакет с сушками. - Это сушки, меня ими Виктор угостил. Хочешь? - Давай, - согласилась Юля и довольно зажмурилась, впившись зубами в черствое колечко. – Сушки это круто, как в детстве.       Юри надкусила свою сушку, но особого удовольствия не испытала. Смотреть на Юлю было намного приятнее. - Помню, как мы с дедулей сидели на лавочке на площадке и грызли их. У него еще была вставная челюсть, и он ей так круто щелкал… - Юля осеклась, видимо, сообразив, что рассказывает Юри что-то личное. - Здорово, - сказала Юри и улыбнулась, а внутри у нее все волнительно задрожало и скрутилось, потому что впервые Юля просто поделилась с ней чем-то. – А я не помню, ела в детстве сушки или нет. Помню, как мы с мамой ходили гулять, и рядом была железная дорога, по которой иногда ездили поезда. Разноцветные такие, зелено-красно-желтые, вот. - Как светофоры какие-то, - засмеялась Юля. - Да, точно. И шумели так… маму раздражало, а мне нравилось. Поезда классные. - Классные, - согласилась Юля, - на них путешествовать круче всего. Лежишь себе на верхней койке, смотришь в окно, а там иногда так красиво. - Да-да, особенно когда холмы. И туман вокруг. И можно купить чай с лимоном и печенье. - Или вафли, - подхватила Юля и сказала мечтательно: - Вот бы уехать куда-нибудь в поезде далеко-далеко. - А мы поедем, - заявила вдруг Юри, - вот сядем и поедем.       Юля фыркнула: - Выдумщица ты.       Юри ничего не ответила. В этот момент она так отчаянно желала, чтобы это все не было простой фантазией. И чтобы Юля всегда была такой, как сейчас: слившейся с малиновым воздухом, укутанной кружевами фиолетовых теней, открытой и ласково-спокойной. Юри уже знала: она не раз вернется в этот вечер перед сном, и абсолютно безрассудно позволяла себе надеяться, что таких вечеров, дней, ночей у них с Юлей будет еще много.